Сага о Свенгелде. Часть 1⁠⁠

Ю. Ю. Звягин

Независимый исследователь (Санкт-Петербург, Россия)

e-mail: zwjagin@yandex.ru

АВТОРСКОЕ РЕЗЮМЕ

В ранней российской истории, кроме князей, не так много персонажей, играющих в ней ключевую роль. И вокруг каждого из них традиционно возникают дискуссии. Малое количество сохранившихся документов заставляет исследователей строить версии, основывающиеся больше на косвенных признаках и логике событий.

В работе представлен оригинальный взгляд на такую значимую историческую фигуру, как воевода Игоря, Святослава и Ярополка Свенгелд. Проанализировав данные русских и зарубежных хроник, археологический материал, работы предшественников, я прихожу к выводу, что «Свенгелдов» в древней русской истории было несколько. Это отец, сын и внук с похожими германоязычными именами. Больше того, был и представитель четвертого поколения, отмеченный, правда, только в византийских хрониках. При этом основатель династии был уем (дядей по матери) князя Игоря, что и обеспечило ему и его потомкам важную роль становлении династии Великих Киевских князей.

Параллельно в работе обозначаются версии относительно приднестровского (волынянского) происхождения династии князей, отличного от традиционного местонахождения «древлян» времен Игоря, происхождения княгини Ольги.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: Свенгелд, Игорь, Святослав, древляне, волыняне, становление Руси, Киев в IX-X веке

ВВЕДЕНИЕ

Воевода Свенгелд, пожалуй, один из самых известных персонажей ранней русской истории, если оставить в стороне собственно князей.

Что мы знаем о нем из летописи?

В Новгородской I летописи под 6430 годом читаем про Игоря: «И бе у него воевода именемь Свенделдъ. И примучи Углече и възложи на ня дань и вдасть Свенельду… И дасть же дань деревьскую Свенделду; и имаша по черне куне отъ дыма. И реша дружина Игореве: се далъ еси единому мужеви много» (Никитин 2006: 61).

Под 6448 годом та же летопись сообщает: «В се лето яшася Уличи по дань Игорю, и Пересеченъ взят бысть. В се же лето дасть дань на них Свенделду» (Никитин 2006: 63).

В 6450-м году НПЛ указывает: «Въдасть дань деревьскую Свенделду тому же» (Никитин 2006: 65).

В Лаврентьевском видим под 6453 годом: «В се же лето рекоша дружина Игореви: отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемь и порты, а мы нази» (Никитин 2006: 76). Аналогично в других летописях.

В статье под 6453 годом говорится: «Вольга же бяше в Киеве съ сыномъ своимъ съ детьскомъ Святославомъ, и кормилецъ его Асмудъ, и воевода бе Свенелдъ, тоже отецъ Мистишинъ» (Никитин 2006: 77).

В договоре Святослава с византийцами есть такие строки: «Равно другаго свещанья, бывшаго при Святославе, велицемъ князи Рустемъ, и при Свеналъде, писано при Феофиле синекле и к Ивану, нарицаемому Цемьскию, царю Гречьскому, въ Дерестре, месяца июля, индикта въ 14, в лето 6479» (Никитин 2006: 101-102).

Под 6479 годом: «И рече ему воевода отень Свенделъ: поиде, княже, на конихъ около, стоять бо Печенези в порозех» (Никитин 2006: 103).

Под 6480 годом: «Свеналдъ же приде Киеву къ Яроплоку» (Никитин 2006: 104).

Под 6482 годом: «Ловы деющю Свеньгельдичю, именемъ Лотъ, ищедъ бо изъ Киева гна по звери в лесе. Узре и Олегъ, и рече: «кто се есть». И ркоша ему: «Свенгелдичь». И зaеxaвъ уби и, 6е бо ловы дея Олегъ… И молвяше всегда Ярополку Свенгелдъ: «поиди на брата своего и приимеши власть единъ его», хотя отмьстити сыну своему» (Никитин 2006: 104).

Под 6485-м: «И приде Ярополкъ надъ нимъ плакася, и рече Свеналду: “вижь, сего ты еже еси хотелъ”» (Никитин 2006: 105).

После чего сей персонаж со страниц летописей исчезает.

ИСТОРИЯ ВОПРОСА

Первым относительно нашего персонажа высказался уже Байер. Между прочим, он еще и различал «Свенеделда или Свинделда», воеводу Игоря и Святослава, и «Сфагелла», будто бы еще одного воеводу Святослава (Шлецер 1819: 105-106). Что любопытно: считал он их, конечно, скандинавами, но примеров каких-то скандинавских имен привести не мог. Отделывался странными пассажами типа « …есть настоящее Скандинавское, и так, что мне совестно приводить пример из такого множества» или « …имя это Скандинавское, как я точно заметил где-то, но теперь припомнить не могу» (Шлецер 1819: 105-106).

Продолжил Байера Шлецер: «Одного Свенелда видели мы перед 915 г. в начале Игорева правления любимцем сего великого князя… Еще Свенелда увидим мы в 972 г., который по убиении Святослава привел назад остатки Русского войска. И наконец Свенелда отца Лютова в 975 г. при ВК Ярополке, который был причиною ужасного братоубийства, но не показывается более в 980 г.» (Шлецер 1819: 293).  И далее исследователь заявляет: «Никак нельзя думать, чтобы здесь говорилось об одном и том же человеке… Само прибавление: Свенелд, Мстиславов отец, кажется с намерением отличает его от Свенелда отца Лютова» (Шлецер 1819: 293). То есть, Шлецер признает наличие минимум двух Свенгелдов.

В принципе, эту позицию разделал и И. И. Срезневский: «Один ли и тот же витязь является тут под этим именем или разные, все равно; но заметка о Свенельде как об отце Мистиши в 945 году указывает на то, что в то время, когда эта заметка сделана, был на виду и другой Свенельд, если не два или три, и что его надобно было отличать именем сына» (Срезневский 1862: 6). Но при этом он пишет: «Сын Свенельда Мистиша, если только под его именем не скрывается Лют Свенельдич, убитый Олегом Древлянским на охоте в 975 году)…»  (Срезневский 1862: 6), – то есть предполагает, что Свенгелд, отец Мистиши, и Свенгелд, отец Люта могут быть одним и тем же лицом.

С. А. Гедеонов категорически отвергает версию о разных Свенгелдах (Гедеонов 2005: 199–201). Определенные колебания вызывает у него только образ «Свенгелда, воеводы Игорев в 915; в 975 ему было бы около 80 лет» (Гедеонов 2005: 199). Но объясняет он это тем, что, во-первых, воеводство передавалось, мол, по наследству, а потому «Свенгелд мог быть сыном воеводы Олегова и наследовать двадцати лет должности отца своего», а во-вторых, русские князья держали при себе «отних мужей», т.е. отцовых воевод (Гедеонов 2005: 199).

Из различных вариантов написания имени он предпочитает Свенгелда, объясняя это тем, что такой вариант ближе к византийскому Сфенкел (Гедеонов 2005: 200). Но, что самое интересное: несмотря на всяческие старания, Гедеонову не удается найти никакого славянского имени, чтобы оно было похоже на Свенгельда. Он пишет о том, что норманистам не удалось найти реального примера имени, соответствующего Свенкелу Льва Диакона. Однако сам может предложить только «литовское Свинкели, Свелкений (так назывался брат Тройдена в 1270 году…), то есть искаженное Svengiel» (Гедеонов 2005: 200).

Чем литовец лучше скандинава, – мне не понятно. Дальше Гедеонов говорит: «Был ли Свенгелд родом литвин или поморский венд с литовским именем? При тесной связи Помория с Литвой оба предположения равно возможны» (Гедеонов 2005: 200). Простите, со Скандинавией у Поморья были куда более тесные связи. Тогда логично было бы предположить, что Свенгелд мог быть поморским вендом со скандинавским именем. Чем в этом смысле скандинавское Свенке хуже литовского Свелкений? Ведь Svengiel – точно такое же выдуманное, а не обнаруженное имя. По-моему, тут из серии: кто угодно, только не скандинав! К сожалению, такими крайностями грешат обе школы.

А. А. Шахматов посвятил Свенгелду целое исследование. Он обратил внимание на труд Яна Длугоша «Польская история».

Шахматов, сравнив сведения Длугоша с доступными ему русскими летописями, решил, что тот пользовался каким-то не дошедшими до нас документами. При этом, он обратил внимание, что польский историк об Игоре рассказывает следующее: «Но убийство киевских князей Аскольда и Дира недолго оставалось безнаказанным для князя Игоря. Когда он, кичась силой, заставил народ, который [звался] древлянами [и] имел собственного князя Нискину из русского рода платить дань и, не довольствуясь одной выплатой, о которой они ранее договорились, стал собирать в том же году вторую, то был позорно убит древлянами, не потерпевшими несправедливости» (Щавелева 2004: 226). То есть, текст поляка, хоть и похож на сокращение ПВЛ, но все же имеет ряд отличий. И речь даже не о том, что Аскольда и Дира убивает Игорь, а не Олег (в НПЛ тоже Олег фигурирует лишь как воевода Игоря), а в имени древлянского князя. Здесь его зовут Нискина (вариант: Мискина), а не Мал.

В принципе, напрашивался вывод, что польский историк просто воспринял имя Мал, как «маленький» в смысле «невысокий», и потому наименовал древлянина Низкиней (замена «н» на «м» в именах, особенно, на юге, совершенно нормальна, ср. Никита – Микита, Николай – Микола).

Но Шахматов увидел в этом совершенно иное. Он обратил еще внимание на то, что по Длугошу Святослав, умирая, завещает сыновьям каждому довольствоваться своим уделом: « …обязав каждого великой клятвой довольствоваться своей долей и воздерживаться от захвата другой» (Щавелева 2004: 228). А дальше поляк говорит о том, что междоусобица Святославичей произошла из-за стремления одних князей расширить свой удел за счет других: «Между сыновьями князя Руси Святослава не могли сохраниться надолго установленные отцом любовь и разделение земель. Но после убийства Святослава, словно им стали тесны обширнейшие русские провинции и земли, оставленные отцом, между ними возникает соперничество о большей власти и превосходстве» (Щавелева 2004: 229).

Шахматов заявил: эпизод с Лютом вставлен в русские летописи позднее. В самом первом варианте его не было. «Основания эти следующие: во-первых, в Начальном своде (и ПВЛ) поход Ярополка на Олега отделен от эпизода с Лютом пустым годом (6484); вследствие этого эпизод этот не имеет того характера, который желал придать ему сводчик, – он не имеет значения непосредственной причины Ярополкова похода на Деревскую землю… Во-вторых, в Древнейшем Киевском своде рассказ о начале Ярополкова княжения вводился следующими словами: “А Ярополкъ сьде (или бъ) княжа Кыевъ, и воевода бъ у него Блудъ”. Ср. эти слова, с одной стороны, в Новгородской 1-й летописи,… с другой стороны, в общерусском своде 1423 г. Новгородский свод XI в. мог их заимствовать только из Древнейшего Киевского свода. Если же допустить, что в Древнейшем Киевском своде действительно читались эти слова, а за ними — эпизод с Лютом, то нам придется отметить странную в нем непоследовательность, ту самую непоследовательность, которая замечается теперь в Новгородской 1-й: рассказ, назвав Ярополкова воеводу Блуда, переходит неожиданно к изложению эпизода с Лютом Свенельдичем» (Шахматов 2002: 243).  

Отсюда исследователь заключает: летописец в ПВЛ заменил Блуда Свенельдом (Шахматов предпочитает этот вариант имени). Все, что в тексте Повести временных лет говорится о роли Свенельда в конфликте Ярополка с Олегом, нужно было бы отдать Блуду («В этом рассказе имя Свенельда заменило имя Блуда», Шахматов 2002: 244). Не зря же Свенельд из повествования сразу после этого исчезает, и в истории с противостоянием Владимира и Ярополка фигурирует уже только Блуд.

Вывод кажется вполне логичным. Но исследователь идет дальше, и отождествляет Люта с Мстишей. Шахматов указывает: в статье под 6453 годом о Мистише (или Мьстише, как в Ипатьевской) говорится, как о персонаже, уже известном читателю данных строк. Между тем его нигде выше по тексту нет. Историк предполагает, что «о Мистише существовало какое-то сказание, какая-то песня, быть может, воспевавшая его как героя» (Шахматов 2002: 245).

Мысль движется дальше. В истории Древней Руси есть один человек, которого зовут Мстислав (Мистиша очень похоже на сокращение от этого имени), и к которому при этом применяется определение Лютый. Это Мстислав, брат Ярослава Мудрого. «Так называют Мстислава Владимировича Тмутороканского два памятника: во-первых, Симоново сказание о создании Печерской церкви, где читаем о Якуне, что он “отъбъже златы руды (вместо луды), бьяся полкомъ по Ярославъ с лютымъ Мстиславомъ”; во-вторых, Новгородская 4-я летопись, вставившая в текст… под 6532 (1024) г. следующее известие (повторяющее то, что было изложено выше): “Ярославъ Владимеричь в Суздали изби вълхвы, а брать его Лютый Мьстиславъ съде в Черниговъ”» (Шахматов 2002: 245). И дальше исследователь делает вывод: «Я думаю, что имя Мстислава Лютого перенесено на Мстислава Владимировича с Мьстиши-Люта, сына Свенельдова; отсюда я вывожу, что Мьстиша и Лют означали одно и то же лицо» (Шахматов 2002: 245).

Вывод, прямо скажем, достаточно произвольный, но Шахматову такие свойственны. Он же публиковал свои выводы по ходу исследований. Потом, бывало, менял их. Хотя, относительно Свенгелда и Свенгелдовичей я таких перемен не помню.

Разобравшись с Свенгелдовичами, Шахматов обратился к самому Свенгельду. «Свенельд вводится в рассказ как новое лицо; действительно, о нем Начальный свод (и ПВЛ) не упоминает выше, хотя и говорит об отроках Свенельжих: “В се же лъто рекоша дружина Игореви: отрощ Свъньлъжи изодълися суть оружьемь и порты, а мы нази”. Появление этих отроков… совершенно непонятно; ... из первоначального рассказа должно было явствовать, кто же такой этот Свенельд и почему Игорева дружина завидует Свенельдовой, каким образом последняя оказалась с оружием и платьем, а первая – обездоленною. По счастью, такое предположение находит себе фактическое подтверждение в тексте… Новгородской 1-й летописи… В Древнейшем Киевском своде… читалось об Игоре: “И бе у него воевода именемь Свенельдъ. И иде Игорь... И примучи Угличе и възложи на ня дань и въдасть Свенельду; и дасть же дань Деревьскую Свенельду; и имаше по чьрне куне отъ дыма. И реша дружина Игореви: се далъ еси единому мужеви мъного; отроци Свенельжи изоделися суть оружьемъ и пърты, а мы нази”» (Шахматов 2002: 246).  

Стало быть, констатирует Шахматов, составитель ПВЛ исключил из своего текста место, где говорилось о самом Свенгельде и о причине обогащения его дружины. «Нельзя сомневаться в том, что оба пропуска (о Свенельде и о Мстише Свенельдовиче – прим. мое) стоят между собою в тесной связи и что они вызваны одною общею причиною», – указывает исследователь (Шахматов 2002: 246).

Эту-то причину Шахматов и разыскивает. Он анализирует рассказ об убийстве Игоря. Отмечает, что история довольно странная. Когда Игорь, по жалобе своей дружины, идет взимать с древлян вторую дань, те ему никакого особого сопротивления не оказывают, хотя тот «и насиляше имъ и мужи его». И даже когда Игорь, «пусти дружину свою домови, съ маломъ же дружины возъвратися, желая больша именья», они сперва отправили к нему послов со словами: «Почто идеши опять? Поималъ еси всю дань» (Шахматов 2002: 247). «В этом освещении нельзя не отметить искусственных черт и явных натяжек, – говорит Шахматов. – Главный момент, несправедливое взимание второй дани, отставлен на второй план, а на первый выдвинут, и притом, как кажется, не без умысла, другой момент: попытка Игоря взять с древлян еще (третью) дань…» (Шахматов 2002: 247). Поэтому он считает этот рассказ переработкой первоначальной истории.

«Исходя из начала рассказа, как оно читалось в Древнейшем Киевском своде, мы вправе спросить себя, чьи же интересы были нарушены Игорем, когда он, поддавшись увещанию дружины, пошел в Дерева по дань; речь дружины дает определенный ответ на этот вопрос... Следовательно, Игорь, отправившись в Дерева по дань, нарушил этим самым интересы Свенельда и дружины Свенельдовой, которая кормилась деревскою данью… Быть может, я заблуждаюсь, но решаюсь высказать сомнение в том, чтобы первоначальный рассказ… мог приписать киевскому князю столь явное нарушение народных прав. Думаю, что в первоначальном рассказе дело шло не о взимании второй дани, а об отнятии деревской дани у Свенельда…» (Шахматов 2002: 248).

Отсюда историк делает вывод: Игорь погиб в сражении со Свенельдом, защищавшим свои интересы.

Вот, теперь-то ему и пригождается Длугош. Чтение имени древлянского князя у польского историка Шахматов выбирает первое – Miskina. Выбор достаточно произвольный, ибо какой из вариантов у Длугоша первоначален – не ясно. Зато он позволяет историку выстроить цепочку: Мискина – Мьстина – Мьстиша. Имя Мьстина встречается в сказаниях об убиении чешского князя Вячеслава: «Убиша же въ томъ граде съ нимъ Мьстину единаго…» (Шахматов 2002: 249, 3). И это позволяет заявить: «Я думаю, что в первоначальном рассказе сообщалось о столкновении Игоря с Мстишей Свенельдичем и об убиении Игоря этим Мстишей, Мстиславом Лютым народной песни» (Шахматов 2002: 250).

А далее, если Малом заменен Мстиша Свенельдич, стало быть, Добрыня и Малуша – его сын и дочь. При этом былинное отчество Добрыни – Никитич – становится переделкой его истинного отчества Мстинич, Мистинич.

Соответственно, по версии Шахматова, Свенгельд через Малушу становится прадедом Владимира. Причем, по утверждению историка, упоминания о нем в летописи в дальнейшем – выдумки авторов летописи. Не было никакого Свенгельда в Киеве во время мести Ольги. Да, в ПВЛ говорится, что был, но… в статье за 6454 год сказано же, что перед боем «рече Свенельд и Асмолдъ…» (Шахматов 2002: 121). «Вставка имени Свенельда обличается формой единственного число “рече”» (Шахматов 2002: 121).

Действительно, для отражения действия, которое производится двумя людьми, в тогдашнем языке существовало двойственное время, обозначаемое окончанием «-ста». Если в случае с походом на древлян используется только единственная форма, то логично предположить, что и говорил один человек, кормилец и воевода Асмунд – Асмольд. Дальше, до окончания болгарского похода Святослава, никакой Свенгелд не фигурирует. Всплывает он только «в самом конце княжения Святослава, в таком месте, которое содержит в себе явные признаки вставки: “… Рече же ему воевода отень Свенельдъ: поиде, княже, около на конихъ, стоять бо Печенези в порозехъ” (Шахматов 2002: 252). Историк указывает: Свенельд дает совет не своевременно, так как Святослав уже пошел на ладьях. И еще: зачем потребовалось тут указывать, что Свенельд – воевода Игоря? Тем более, что в ПВЛ-то о его участии в делах Игоря как раз ничего и не говорится! «Свенельд перенесен составителем Начального свода из одной эпохи в другую…», – подчеркивает Шахматов (Шахматов 2002: 253).

Исследователь как-то пропустил, что Свенгелд фигурирует еще в одном месте – в договоре Святослава с греками. Вернее, не то, чтобы пропустил, а просто считал, что этих договоров в древних вариантах летописей не было (а историю Свенгелда он рассматривал именно в той части своей работы, которая была посвящена реконструкции древнейших сводов). Но даже если бы он это известие и включил, то лишь еще больше бы утвердился в фальсификации сведений о Свенгелде, относящихся ко временам Святослава.

При этом византийские авторы единодушны: некий Сфенкел командовал обороной от греческих войск Преславы, а потом был убит при осаде ими Доростола. Лев Диакон пишет: «Росы же, подбадриваемые своим военачальником Сфенкелом, который был у скифов третьим по достоинству после Сфендослава, их верховного катархонта, оборонялись за зубцами стен…» (Диакон 1988: 71). Когда византийцы взяли город, «Сфенкелу с немногими удалось спастись бегством» (Диакон 1988: 72). Наконец, «один, вырвавшись из фаланги ромеев, сразил Сфенкела…, доблестного, огромного роста мужа, отважно сражавшегося в этом бою» (Диакон 1988: 75). О том же рассказывает и Скилица, который, хоть и выступает часто в роли компилятора, но кое-где передает и оригинальные сведения. У него Сфангел – второй человек после Сфендослава (Диакон 1988: 125).

Получается, что договор подписывал мертвец. Нет, конечно, можно не верить византийцам, хотя они подчеркивают: именно после гибели Сфенкела росы отступили в том бою. Но проще, учитывая все замечания Шахматова о фальсификациях в других сведениях о Свенгелде, признать, что и в договоре он появился задним числом.

Что же получается? Шахматовский Свенгелд, распоряжающийся у древлян, исчезает из летописи после убиения его сыном князя Игоря. Ольга с помощью Асмунда древлян подчиняет, но Мстиша Свенгелдыч и его дети остаются живы. Больше того, Малуша, хотя и является служанкой Ольги, но получает немалый пост ключницы, заведующей хозяйством княгини. Сам же Мстиша позже во время звериной охоты гибнет от руки Олега Древлянского, внука убитого им Игоря. После чего другой внук того же Игоря, Ярополк, воспользовавшись этим случаем, убивает брата.

Концепция Шахматова была подвергнута критике практически сразу же. Сначала ее дал А. Брюкнер (Поппэ 1974: 68), потом А. В. Соловьев (Поппэ 1974: 69).

Развернутую критику с совершенно иной трактовкой вопроса о Мстише Свенелдиче предложил А. В. Поппэ. Не принимая решение Шахматова как «очень субъективное», Поппэ тем не менее не соглашается «оставаться при Несторе» (Поппэ 1974: 82). Он признает необходимость внесения исправления в текст статьи 6453 года. И предлагает читать не «Свенелдъ, тоже отецъ Мистишинъ», а «Свенельдъ тъ же отецъ мьсти сыи» (Поппэ 1974: 84). Таким образом отвергая саму основу шахматовских построений. Относительно же Мискины исследователь показывает, вслед за Соловьевым, что первичным написанием у Длугоша было все же «Нискина»: Niszkinam, Nyszkinam, Neszkina (Поппэ 1974: 72)

При этом Поппэ отводит Свенгелду роль «изобретателя, инициатора мести» древлянам за Игоря (Поппэ 1974: 86). По мнению исследователя, «предполагаемая здесь конъектура “Свенельдъ тъ же отецъ мьсти сыи”… устраняет все неясности и противоречия» (Поппэ 1974: 91).

Однако шахматовская концепция, несмотря на наличие слабых мест, стала основой для многих дальнейших построений.

«Следует признать, что основания для сомнения по поводу Свенельда у А. А. Шахматова были, хотя не в том плане, как он их пытался развернуть», – пишет А. Л. Никитин (Никитин 2001: 229).  По его мнению, история Свенгельда, действительно, слишком растянута. Даже если в 920–925 гг. тому было 30 лет, то к 971-му, к поражению Святослава у Доростола – 75-80. По мнению Никитина, «вещь совершенно невероятная для активно действующего воеводы X в.» (Никитин 2001: 229).

«Однако мне представляется, что сокращать историю жизни Свенельда следует с ее конца, признав интерполяцией упоминания его имени в ст. 6480, 6483 и 6485 гг…, а, равным образом, и в завершении ст. 6479/971 г. (вместе с «договором Святослава»), поскольку они принадлежат исключительно литературе, а не истории, – пишет он. – Как я уже заметил, в битвах с византийцами под стенами Преславы, а затем и под стенами Доростола участвовал, а затем был убит некий Сфенкел/Сфангел... Поэтому синтагма “при Свенгельде” договора 971 г. скорее всего может быть объяснена заменой стоявших здесь в подлиннике имен Сфенкела и Икмора, в первом из которых “краевед-киевлянин” увидел знакомого ему Свенелда/Свенгельда и, “поправив” его, не задумываясь выбросил другого члена этого триумвирата, противостоявшего Цимисхию...

Более того, изначальная связанность Свенельда с Игорем и древлянами/деревлянами, которых он воюет, “примучивает”, с которых берет дань “черной куной” (т.е. двойную), повторяя действия Олега после его утверждения в Киеве, делает вероятным предположение, что первоначально в истории Игоря именно Свенельд выступал в качестве его воспитателя, опекуна и воеводы до совершеннолетия, и только обнаружение договора Олега с греками заставило “краеведа” отодвинуть Свенельда в тень, передав его функции новооткрытому русскому князю» (Никитин 2001: 230).

Таким образом, здесь Свенгельд становится опекуном и воеводой Игоря (у Шахматова он, скорее, некий почти независимый правитель), но никак не связан с Малушей и Владимиром. Для Никитина Мал – представитель готской династии Амалов.

Критику никитинской версии дает С. Э. Цветков. Возрастной аргумент он отводит на основании того, что предположение о тридцатилетии воеводы к моменту рождения Игоря достаточно произвольно. «Ничто не препятствует думать, что воевода разменял свой четвертый десяток, например, к тому времени,  когда Игорь достиг совершеннолетия… А, может быть, ему тогда было лет двадцать пять», – пишет Цветков (Цветков 2006: 15). К тому же, было бы слишком резко утверждать, что в 75 лет человек не мог быть активно действующим воеводой: «Сам же летописец приводит неоспоримый  пример государственного и ратного долголетия, рассказывая … о смерти маститого старца, воеводы Яна, прожившего добрых девяноста лет» (Цветков 2006: 15). Что же касается отождествления Свенгельда и Сфенга, «отождествляя Свенгельда (Сергей Цветков предпочитает пользоваться этой формой имени воеводы, стоящей в летописях Ипатьевского семейства) с погибшим в бою Сфенкелом, Никитин в корне подрывает свой собственный тезис о «старческой» недееспособности Свенгельда в 970-х гг.» (Цветков 2006: 15). Исследователь полагает, что «сообщение Льва Диакона о смерти Сфенкела нужно признать ошибочным, поскольку Свенгельд упоминается в договоре Святослава с греками, а официальный документ по части достоверности все же имеет преимущество перед хроникой, составленной частным лицом, которое к тому же не было непосредственным очевидцем событий» (Цветков 2006: 15-16).

Относительно же возражения Шахматова относительно правомерности использования имени Свенгельда в сообщении о распре Святославичей, Цветков замечает, что «русские князья всегда чтили и держали при себе «отних мужей», ближних дружинников умершего отца» (Цветков 2006: 17). Он приводит в пример Святослава Изяславича, который предлагал в 1096 году Олегу Святославичу передать право решения их спора о старшинстве на Руси епископам и «мужам отец наших», и Владимира Всеволодовича, у которого в 1182 году был воевода Дорожай, «отнь слуга». Блуд же был воеводой собственно Ярополка.

Своя версия у С. В. Горюнкова. По его мнению, «наиболее приемлемым представляется такой вариант реконструкции: поскольку древнейший свод сообщает, что древлянскую дань Игорь отдал Свенельду, то последний должен был закрепить свои права не нее обычным для X в. способом – женитьбой на древлянской княжне из династии Малов (Малфредов)» (Горюнков 2010: 165). Тогда его сын Мстиша мог получить по материнской линии династическое имя Мал (Малфред). Стало быть, никакой замены и нет, а просто Мал и Мстиша – два имени одного и того же человека. И он таки одновременно наследник готов и Свенгелда, а также дед Владимира. А вот Лют к этому никакого отношения не имеет.

Горюнков считает: «На Руси X в. действовали не один, а несколько Свенельдов, то есть… имя “Свенельд”, как и имя “Малфрид”, было не личным, а родовым… В пользу предположения о родовом характере имени “Свенельд” говорят материалы скандинавской эпической поэзии и готских хроник, где описываются последствия брачного союза между “славнейшим из Амалов” Ёрмунрекком-Германарихом (IV в., Южное Поднепровье) и росомонской княжной Сванхильд-Сунильдой (женские варианты имени “Свенгельд = Свенельд”). Здесь интересна параллель в именных парах: Амал и Сванхильда, с одной стороны, и Малфреды (Амалафриды) и Свенельдичи – с другой. Такая параллель хорошо объясняется в свете явления, известного в этнографии под названием “парного линиджа” – догосударственного и раннегосударственного социального института, образуемого двумя взаимобрачующимися родовыми группами и способного сохраняться без изменений в течение столетий» (Горюнков 2010: 167). Причем, древлянский князь становится настолько «легитимнее» киевского, что понятно замалчивание его происхождения в ПВЛ, превращение Малуши в дочь никому не известного Малка Любечанина. Ведь Владимир все же – его потомок только по женской линии, а существуют Добрыничи или Святолдичи, потомки по линии мужской.

Помянем, пожалуй, и еще одного Свенгелда, вышедшего из-под пера А. С. Королева. Тот придерживается точки зрения А. В. Поппэ, что наличие второго варианта имени древлянского князя у Длугоша (Низкиня) и возможность прочесть слова «тъ же отецъ Мстишинъ», как «тъ же отецъ мьсти сыи», то есть, отец этой мести, мести древлянам (Королев 2002: 83), разрушают версию Шахматова. К тому же, по оценкам историка, ни угличи, ни древляне, дань с которых передал Игорь Свенгелду, не могли доставить тому столько богатства, чтобы вызвать зависть дружинников Игоря. «Уличи не могли принести Свенельду большого богатства. Их завоевание, продолжавшееся целых три года, только что завершилось, их земли были разорены, а вскоре началось их переселение на запад, в междуречье Буга и Днестра, в соседство к тиверцам, после чего о них уже ничего неизвестно. Что же касается древлян, то изображение их летописью как примитивного и бедного племени представляется излишне тенденциозным. Летописец очень старался унизить ближайших соседей и врагов полян. На самом деле, в X веке древляне были не менее развиты, чем любое другое восточнославянское “племя”, в том числе и поляне. И все же Свенельд мог эксплуатировать эту землю только 2-3 года, с 6450 (942) года. Этого срока явно недостаточно для того, чтобы собрать и продать то огромное количество мехов, меда и рабов, необходимое для получения богатства, способного затмить по своему размеру богатство самого Игоря» (Королев 2002: 85). К тому же, если верить летописи, древлянская земля не была разграблена («А наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю», – говорят Ольге древлянские послы (Никитин 2006: 78). Да и Игорю не было бы тогда смысла идти в обедневшую землю, а древлянам – вставать против него на стороне Свенгелда.

Нужно еще учесть, что перед этим Игорь ходил на Константинополь и взял с Византии неплохой, очевидно, откуп. Свенгелд в договоре Игоря не упомянут. Значит, из византийского откупа он ничего не получил.

Откуда же у него богатство, которому позавидовал Игорь? Королев считает: из похода на Берда’а, на Каспийское море. «Н. Я. Половой обратил внимание на то, что имя воеводы Свенельд не упомянуто в договоре 944 года Руси с Византией ни в качестве поручителя, ни в качестве посла. Почему? Возможно, Свенельд… возглавил отправившихся домой с богатой добычей русов. Сокровища Бердаа и составили, таким образом, основу богатства Свенельда. Версию Н. Я. Полового с небольшими поправками поддержал и М. И. Артамонов. В этом случае, прибытие со Свенельдом на Русь остатков войска, воевавшего в Малой Азии и Бердаа, превращает его в серьезную силу, наполняет реальным содержанием противостояние дружин Игоря и Свенельда, показанное в Повести временных лет» (Королев 2002: 110).

Напомним: о походе русов на город Берда’а в Азербайджане в 332 год Хиджры (4 сентября 943 г. – 23 августа 944 г. н.э.) говорит множество восточных авторов. Самые старые свидетельства (ал-Макдиси) относятся к второй половине X века: «Они владели Барда’а [в течение] года и совершали грехи над мусульманами, позорили их женщин, чего не делал раньше никто из людей язычества. И убил их великий и всемогущий Аллах посредством холеры и меча» (Восточные 2009: 51). Самый полный рассказ оставил ибн Мискавайх, писавший в начале XI века (Восточные 2009: 101–105). Он же и дал датировку нашествия. Из его рассказа ясно, что русы дочиста ограбили богатейший торговый центр Азербайджана (Восточные 2009: 103). Причем, многие из них умерли от эпидемии и стычек с мусульманами. Так что оставшимся богатств досталось много, наверняка, побольше, чем дружине Игоря от греков.

Так что у Королева Свенгелд получается достаточно самостоятельным военачальником, который вместо того, чтобы поддерживать князя в его конфликте с Византией, после первого неудачного похода предпочел смотаться в грабительский поход на Кавказ.

Поскольку в цитате прозвучала фамилия Артамонова, отметим также и его версию, поскольку она достаточно оригинальна. Исследователь вообще ставит под сомнение все, что говорится в летописи до рассказа о смерти Игоря. Так он отмечает: «Однако факт такой передачи (передачи Свенгелду древлянской дани – прим. мое) вызывает сомнения, так как в 945 году сборщиком дани в Древлянской земле был сам князь. После расправы Ольги с древлянами и наложения на них тяжелой дани последняя стала делиться на три части, из которых две шли Киеву, а одна самой Ольге в Вышгород. О доле Свенельда в этой дани не упоминается. В дальнейшем, с 970 г, Древлянская земля находилась во владении не Свенельда, а Олега, сына князя Святослава, при котором Свенельд пользовался настолько большим влиянием, что лишение его лена трудно было бы объяснить» (Артамонов 1966: 30).

Далее Артамонов говорит о том, что «из письма одного из участников так называемой еврейско-хазарской переписки» следует, что «предводителя руси, погибшего в Персии, т.е. в данном случае в Закавказье, звали Хельгу – Олег» (Артамонов 1966: 32). Свенгельд же «мог быть командиром какого-то подразделения этого войска, даже помощником Хельгу, который в порядке старшинства становится на место выбывшего вождя, мог выделиться среди простых воинов личной храбростью и умом и стать во главе войска по избранию» (Артамонов 1966: 33). То есть артамоновский Свенгелд вообще к Игорю мог не иметь никакого отношения, а прибыть на Русь вместе с варягами, нанятыми Игорем для второго своего похода (Артамонов 1966: 33).

Зато, вернувшись из похода с дружиной и богатствами, он «сразу же приобрел большой вес в Киевском государстве» (Артамонов 1966: 33). «В Свенельде и его дружине Ольга нашла ту силу, на которую она могла опереться в борьбе не только с древлянами, но и притязаниями местных князей и своих вельмож на брак с овдовевшей княгиней, а, следовательно, и на власть в государстве» (Артамонов 1966: 33).

НАЧИНАЕМ АНАЛИЗ

Попробуем все же разобраться во всех этих хитросплетениях.

Итак, первый раз Свенгелд появляется на страницах Новгородской первой летописи под 6430 годом. Памятуя, что древние даты в летописных статьях, написанных сильно позже событий, не отличаются достоверностью, отметим, что здесь говорится только о том, что после смерти Олега (рассказ о ней предшествует данным сведения в статье того же года) Игорь княжил в Киеве и воевал с древлянами и уличами (угличами). Дань от уличей он отдал «Свенделду». При этом город Пересечень три года отбивался. Кроме того, Игорь дал Свенделду дань с древлян, что вызвало недовольство княжьей дружины.

Видно, что в статье размещены события не одного года. И что дальше будет еще рассказ о том, что было в этих годах, что, собственно, и обещает летописец: «Посем скажемъ въ преключившихся летех сих» (Никитин 2006: 61).

Этот рассказ мы и находим под 6448 годом, т.е. 18 годами позднее. Если исходить из содержания предыдущей статьи, то взятие Пересечня произошло через три года после начала войны с уличами. То есть, если считать достоверным 6430 год, это должен быть 6433-й. Или тогда нам нужно считать датой начала Уличской войны 6445-й.

В 6450-м году НПЛ сообщает, что древлянская дань отдана тому же Свенелду. Последовательность та же, что и в статье за 6430 год.

То есть, мы видим, что перед нами текст единого сообщения: после смерти Олега Игорь княжил в Киеве, три года воевал с уличами, а потом с древлянами. И почему-то дань с обоих народов отдал Свенелду. Но когда это было?

Зато, следом за сообщением о передаче Свенделду древлянской дани, следует ожидать неких событий, связанных с недовольством игоревой дружины таким поворотом дела.

На самом деле, под 6453 годом (причем, в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях год этот повторен дважды: в статье с договором с византийцами и тут) мы такую историю и находим. Причем, она одинакова во всех трех летописных семействах. Та самая знаменитая история о недовольстве дружинниками богатством их коллег, походе на древлян, убийстве Игоря и мести Ольги, в которой Свенгелд поименован «воевода… то же отец Мистишинъ».

Достаточно очевидно, что история эта должна относиться к году, следующему за передачей воеводе древлянской дани, или немногим дальше. Но, опять же: какой это год?

Мы видели, что не раньше осени 944-го, если исходить из текста договора Игоря в Византией и византийских реалий. Игорь заключил договор с Византией в 944 году, поскольку он был подписан «при цари Романе, и Константине, и Стефане». Роман Лакапин был свергнут в декабре 944 г. (6453 сентябрьского года), а Константин Багрянородный стал поминаться вторым в перечне правителей только уже ближе к этому событию. До того последовательность была, как это указывал Лиутпранд Кремонский, такой: Роман, его сыновья Константин и Стефан, и только четвертым – Константин Багрянородный. То есть совпадала с прописанной в договоре (Звягин 2019: 59–61). Перед этим был еще второй поход на Константинополь, который летописи круга ПВЛ относят к 6452 году (Никитин 2006, 66).  Если так, то это лето 944-го года, непосредственно перед заключением договора.

Определение года зависит часто от того, какой день считается его началом. Вопрос не такой простой, как нас пытаются уверить; я ему целую книгу посвятил (Звягин 2011). Но, в данном случае, совершенно не важно: сентябрьский год, январский или мартовский? – поскольку это лето.

Тогда, если связывать поход на Берда’а со вторым походом на Византию, как обычно и делается, и помнить, что русы пробыли в нем более года, получится, что возвращение походников (следовательно, и смерть Игоря) пришлось на лето-осень 945 года.

Дата первого похода Игоря сомнений не вызывает, поскольку зафиксирована несколькими источниками. Это лето 941 года. Могло ли быть покорение древлян между двумя походами? В принципе, НПЛ относит передачу дани Свенгелду ко времени после похода. Причем, во втором варианте это 6450 год, то есть, скорее всего, 942-й. Окончание же войны с уличами отнесено здесь к 6448-му, т.е. 940-му году (хотя оно тоже расположено после статьи о походе на Византию). Тогда ее начало получается примерно в 938-м. И только с этого времени мы можем говорить о появлении в нашей истории Свенгелда.

Далее воевода Свенгелд, вместе с Асмудом, возглавляет поход на древлян. У меня сомнения, скорее, вызывает именно «кормилец» Асмуд. Его-то, в отличие от Свенгелда, летопись больше вообще ни разу не поминает. Так что замечание Шахматова относительно единственного числа «рече» вполне можно и перевернуть: «рек» один Свенгелд.

После чего, на все время рассказа о Святославе, Свенгелд исчезает. Про него не говорится в описании походов князя. Правда, там и никого другого нет. Не фигурирует воевода и в рассказе о нападении печенегов на Киев. Действующим лицом становится Претич (далее нигде не всплывающий).

Только в тексте договора Святослава с греками опять, как мы видели, есть Свенгелд. Но что делать с утверждением Льва Диакона о том, что Сфенкел был убит в Доростоле? Традиционное игнорирование этого сообщения под предлогом, что, мол, Лев там не был, и мог ошибиться, а юридический документ имеет большую достоверность, чем текст историка… Оно, конечно, да, но остается еще и версия, что это другой Свенгелд. Тем более, русские летописцы же ко второй половине XIV в. (а более ранних списков мы не имеем) его имя пишут и в пределах одной и той же летописи по-разному. Почему бы это не могли быть два разных человека с похожими именами?

Зато в рассказе о возвращении Святослава Свенгелд есть во всех версиях. Видим, кстати, что он советует князю идти сушей до того, как тот отправился в путь, так что замечание Шахматова насчет несвоевременности совета можно отмести.

Князь гибнет, а воевода возвращается в Киев к Ярополку. Дальше сообщается о начале княжения Ярополка. Потом во всех летописях идет пропуск года. И следом мы имеем последние упоминания о нашем воеводе.

Стало быть, что мы можем про летописного воеводу сказать? Похоже, только то, что предания о нем (помним, что никаких записей в то время не велось) относятся ко временам Игоря, Святослава и Ярополка. Насколько реален такой срок его жизни и деятельности? Прикинем.

Тут, конечно, все сильно завязано на времени жизни и деятельности Игоря. Что летописный срок жизни этого князя слишком длинен, учитывая приводимые преданиями факты его биографии, типа наличия у него к моменту смерти маленького сына (чуть ли не единственного, но уж точно старшего), историки понимали еще в XIX веке.

Впрочем, так ли мал был Святослав к моменту смерти Игоря? Сомневаться в этом заставляет как участие его посла в заключении договора с Византией в 944 году (Никитин 2006: 67), так и сведения Константина Багрянородного о том, что он княжил в некоем Немограде (Константин 1991: 45). Разбор этого вопроса смотрите в моих «Занимательных историях времен князя Владимира» (Звягин 2019: 53–64). А если к 944 г. Святославу, как у меня получается, лет 14, то родился он примерно в 930-м, он же 6438-м.

Тогда к 6448-му его отцу минимум двадцать пять лет. Вряд ли его воеводе, получившему на прокорм себе и своей дружине дань с двух племен, было меньше. Скорее, он был постарше. Насколько – нам не известно. Скажем, не слишком большой наглостью будет принять, что Свенгелду было лет тридцать – тридцать пять.

Тогда к моменту гибели Игоря ему максимум сорок. К болгарскому походу Святослава (6479-6480 гг.) – около шестидесяти. Возраст, конечно, солидный, но для воеводы – не запредельный. И его исчезновение, после столкновения Ярополка и Олега, можно объяснить просто: умер. Возраст вполне подходящий. Так что, вопреки сомнениям Шахматова и Никитина, возраст не препятствует гипотезе о том, что это был один человек. Хотя, сомнения все же остаются.

Почему это Игорь так был благосклонен к своему воеводе, что дал ему дань с двух племен, рискуя вызвать конфликт с собственной дружиной? Ответ напрашивается сам собой: Свенгелд был не просто воеводой, а и наставником Игоря.

Знаем мы еще такой же случай? Да, это ситуация с Владимиром и Добрыней! Добрыня добивается для Владимира места в Новгороде, руководит им в полоцкой истории, а в результате получает Новгород для себя и своего сына. Город на Волхове – не самый по тем временам богатый удел, но и не самый бедный. К тому же, настолько отдален от столицы, что посаженный в нем княжеский наместник (а сыновья Святослава, так же, как и сыновья Владимира, играли в своих землях именно роль наместников своего отца, а никак не самостоятельных князей) делается практически независимым правителем!

Отсюда, вопреки тому же Артамонову, напрашивается гипотеза: Свенгелд был при Игоре тем же самым, что и Добрыня при Владимире, – не просто наставником, а дядей по матери! Именно поэтому он и получил от ставшего самостоятельным правителем племянника так много. И именно поэтому играл первую роль в начале правления Ольги. Вряд ли княжья дружина пошла бы за женщиной и ребенком (максимум подростком). Не было к этому времени на Руси настолько установившейся формы правления и династии, чтобы ее поддерживать, не взирая, так сказать, на лица. По сути, Игорь был первым в роду. А вокруг существовали другие мужчины из этого же рода. Мы же знаем по договору с греками, что были еще один Игорь (племянник великого князя), Владислав, Якун (тоже племянник)… Возможно, до слова «купцы» в договоре перечисляются представители людей, имевших княжье достоинство или, по крайней мере, приходившихся князю родичами по мужской линии: «Мы отъ рода Рускаго слы и гостье: Иворъ, солъ Игоревъ великаго князя Игоря Рускаго, и обьчии сли: Вуефастъ Святославль, сына Игорева, Искусеви Олгы княгыня, Слуды Игоревъ, нетии Игоревъ, Улебъ Володиславль, Каницаръ Предславинъ, Шигобернъ Съфандръ, жены Улебовы, Прастенъ Турдуви, Либиарь Фастовъ, Гримъ Сфирковъ, Прастенъ Якунъ, нетии Игоревъ, Кары Тудковъ, Каршевъ Тудоровъ, Егри Ерлисковъ, Воистовъ Иковъ, Истръ Яминдовъ, Ятьвягъ Гунаревъ, Шибьридъ Алдань, Колъ Клековъ, Стегги Етоновъ, Сфирка ..., Алвадъ Гудовъ, Фудри Тулбовъ, Муторъ Утинъ» (Никитин 2006: 67-68).

Тем не менее, власть переходит, фактически, к жене Игоря. Это совершенно невозможно, если она не пользовалась чьей-то мощной поддержкой (и тут Артамонов полностью прав). Причем, родичам Игоря поддерживать ее ни к чему. Они же сами могли в такой ситуации стать претендентами на власть (опять см. Артамонова). Одной дружины Ольге явно недостаточно; такие же были и у других князей и даже воевод. Была, кстати, и у Свенгелда. Причем, вспомним: по преданию между дружинами Игоря и его воеводы была неприязнь. Да и сам Свенгелд (тут совершенно прав Шахматов) не мог питать теплых чувств к князю после покушения на его законную древлянскую дань. Чтобы игоревы воины встали под команду бывшего воеводы, против богатства которого они выступали… По-моему, для этого он должен был обладать определенной, так сказать, легитимностью. Если же Свенгелд был дядей Игоря (пусть и по матери), для него вполне резонно было поддержать свою невестку и внучатого племянника. При этом дружины Игоря и его самого объединялись, что делало их уже серьезной силой. В таких условиях игоревым родичам оставалось только присоединиться к коалиции Ольги и Свенгелда. Или исчезнуть, что, похоже, и произошло.

Косвенное подтверждение этой версии можно найти в том, что некоторые русские летописи называют дядей Игоря Олега Вещего. Как не вспомнить Никитина, считавшего, что Олегу присвоили часть дел, свершенных Свенгелдом.

Кстати, ряд исследователей высказывает сомнения на счет того, что Игоря убили древляне. Про Шахматова мы уже говорили. Он делает виновником сына Свенгелда. Королев (и он в этом не первый) – Ольгу. При этом он опирается на «предания, собранные еще в 1890-х годах историком и фольклористом Н. И. Коробкой  в Овручском уезде, где в древности жили древляне» (Королев 2002: 135-136). Эти предания рассказывают об убийстве Игоря княгиней Ольгой. В одних случаях, она не узнает мужа в чужой одежде. В других Ольга осаждает Игоря семь лет в каком-то городе. Причем, это записано в XIX веке, когда в селах вряд ли знали летописи. И уж тем более не имели основания так их перевирать.

История, действительно, любопытная. Но если принять ее, придется признать, что вся история о походе Ольги и Свенгелда на древлян – ложь, выдуманная кем-то для того, чтобы скрыть истинное положение дел. На самом деле, вышгородская княгиня Ольга (по Королеву, брошенная жена Игоря, поскольку в договоре она именуется не женой, а просто княгиней) убила мужа, находящегося в тот момент в древлянской земле. Вряд ли ей это удалось сделать в одиночку. Остается предположить (хотя Королев этого не делал), что ей кто-то помог. Бывший главный воевода мужа? С точки зрения спора за древлянскую дань это было бы логично. Даже если наш персонаж был дядей Игоря, почему бы ему не поддержать внучатого племянника Святослава (при котором тоже можно надеяться стать регентом), если Игорь начал проявлять самовольство и покушаться под воздействием своей дружины на дядино добро?

А потом потребовалось создать новую версию: виновны Игорь и древляне, а Ольга со Свенгелдом им мстили. Понятно, что совершить такую подмену во времена самих Ольги и Святослава невозможно, слишком много живо людей, которые могут помнить истину. Если учесть, что предания в это время еще не записываются, а ходят из уст в уста, возможность придумать новую версию практически равна нулю. А вот лет через пятьдесят, во времена Владимира… Свидетелей нет, так что истинную версию, даже если она и сохранилась в виде устных рассказов, вполне можно объявить уже фальсификацией, а ее распространителей казнить. Не так уж много, думается, таких сказителей и было-то. Да, может, и вообще рассказы об Ольге бытовали только в княжьем Киеве, да в древлянских землях, где сами события происходили. К тому же они за это время вполне могли уже исказиться.

Так что можно было создать совершенно иной образ Ольги. Как-никак ее считали (или решили считать) первой христианкой среди князей, предшественницей Владимира. Убийство мужа в таких условиях было не самым подходящим деянием для светлого образа. Вот, и создали новую версию, обеляющую бабку великого князя. А следы старой остались в тех краях, где все происходило. Но кто им, древлянам, поверит?! Потому и в летопись попал вариант с древлянами, к этому времени ровным счетом никакой роли уже не игравшими.

Кстати, под эту версию вполне можно было бы подтянуть и ту самую загадочную фразу из ПВЛ про «то же отец Мьстишинъ». Естественно, в трактовке А. В. Поппэ: «тъ же отецъ мьсти сыи» (Поппэ 1974: 84). С чего бы это «отец мести» древлянам – Свенгельд? В указанном выше контексте можно было бы понять, что он являлся именно отцом мести Игорю за попытку отобрать у него древлянскую дань.

Хотя, нужно признать: такая же трактовка данного места ложится и в версию, что воевода – дядя Игоря. Если так, то именно он, а не Ольга, и должен был стать главным мстителем за убийство племянника. Если, конечно, сам не приложил к нему руку.

КАК ВАШЕ ИМЯ?

Поговорим теперь об этимологии имени нашего героя.

Русские источники знают множество вариантов имени нашего персонажа: Свеналд, Свентелд, Свенделд, Свингелд, Свенгелд, Свенелд, Свинделд, Свендел, Свиндел, Сведелад, Свенд, Спентелд, Свентолд, Свентеад, Свелд. Их собрал по разным летописям еще С. А. Гедеонов (Гедеонов 2005: 199).

Видно, что достаточно постоянной в них является основа Свен/Свин. На самом деле, в старейших списках летописей между «в» и «н» стоял «ять». Эту букву мы традиционно превращаем в «е», хотя иногда она вполне могла заменяться и на «и» (Алипий 2006: 24). Между прочим, в Ипатьевской летописи имя воеводы в одном месте написано через «и» (Никитин 2006: 77), в другом через «е» (Никитин 2006: 81), а в остальных статьях – через «ять».

Кроме того, мы знаем, что в древнерусском/церковнославянском «ъ и ь представляли собой сокращенные гласные съ нечеткой артикуляцiей (выговоромъ): ъ произносилось как краткое неясное «о», ь – какъ краткое неясное «е»… писались внутри словъ въ техъ сочетанiяхъ, где въ современномъ церковно-славянскомъ и русскомъ языкахъ стоятъ беглыя о и е…» (Алипий 2006: 24). Так что в исходном виде имя могло писаться и «Свьн», что в дальнейшем могло превращаться и в «е», и в «и», и в «ять».

А вот со второй частью… «Гелд», «делд» или «алд»? И еще: было ли там в окончании «д»? Вроде, оно есть везде, кроме варианта Свендел/Свиндел. Но, с другой стороны, известно, что в русской передаче некоторых имен конечное «д» частенько появляется само по себе. Пример – Аскольд (который, судя по всему, был Аскелом) и Дир, которого некоторые летописи именуют Дирдом (Ипатьевская 2001: 15, а, г, ж). Встречается еще и вариант Тутд/Тур.

Традиционно решающими, как мы видели, считают свидетельства византийцев. Лев Диакон в своей истории приводит имя одного из предводителей россов в таком виде – Σφέγκελος. По византийским правилам это будет читаться, как Сфенкелос, т.к. гамма-каппа звучит как носовой звук «к» («нк»). «Ос» – традиционное греческое окончание. «Фи» в греческом стоит традиционно на месте русского «в». Пример – написание имени Святослава – Σφενδοσθλάβος, т.е. Сфендославос.  Так что в русифицированном варианте получаем Свенкел. Из летописных вариантов, действительно, ближе всего Свенгелд.

Теперь о возможном происхождении имени. Про традиционную скандинавскую и гедеоновскую литовскую версии мы уже говорили, когда рассматривали историю вопрос. Кузьмин указывает: «В Скандинавии и Дании многократно встречается имя Свен, каковое носит и одни купец в договоре Игоря. В имени можно видеть реликт племенного обозначения свевов» (Кузьмин 2003: 325). Он же пишет, что ald, ard, oll имеют кельтское или докельтское значение «высокий».

Имя Свен действительно, встречается в скандинавских источниках достаточно часто. Этим именем звали трех знаменитых королей: Свена Вилобородого (986–1014 гг.), Свена Эстридсена (1047–1074 гг.) и Свена Граде, соперника Кнута III и его союзником Вальдемара I. Часто считается, что Свен переводится как лебедь. Но это не так. Лебедь в переводе на древнескандинавский – svanr, на древнегерманский – swan. То есть, Сван. Свен или Свейн производится от древнескандинавского имени Sveinn – «юноша, мальчик». Варианты имени: Sveinn (Свейдн) – исландский, Svein (Свайн, Свейн) – норвежский, Sven (Свен) – шведский и Svend (Свен) – датский.

В тех же германских языках можно подобрать и вторую часть: hildr (битва) или hallr (скала). В первом случае варианты: исландский – Hildur (Хильдюр), норвежский – Hilde, Hildur (Хильде, Хильдур), шведский – Hilda, Hilde (Хильда, Хильде), датский – Hilde (Хильде), германский – Hilde (Хильде). Во втором – Хилл, Халль, Халли. Тогда Свенхилд становится «юношей битвы» или «юной скалой», как-то так.

Впрочем, у греков есть и такой вариант написания имени одного из ближайших сподвижников Святослава, который позволяет видеть в имени «лебедя битвы». Скилица именует «второго человека после Сфендослава» Сванкелом. Лебедь битвы – это звучит. Тем более, в Старшей Эдде имеется Сванхильд, по вине которой погиб Ёрмунрекк, король готов (Старшая 2000: 336-337. Это женская калька Сванхилда/Сванкела Скилицы.

Впрочем, не знаю, подходит ли такое имя для мужчины. Все же Лебедь битвы – это фактически кеннинг для валькирии. Лебедь скал (Сванхилл) тоже ничего себе. И тоже вполне общегерманское имя получается. И не нужно думать, куда в византийском изложении конечная «д» подевалась.

Так что, на мой взгляд, версия германского происхождения имени Свенгелда представляется все же более обоснованной.

Относительно балта Свинкеля ничего сказать не могу, большого литовского именослова не нашел. Giel в литовских языках, вроде, действительно встречается часто. Но вот каково происхождение этого слова? И что у них может значить первая часть имени? Не понятно.

У кельтов, вроде, тоже ничего близкого к Свену не было. По крайней мере, даже такой страстный сторонник кельтского происхождения многих имен в русских летописях, как Кузьмин, ничего не указал. Так что, видимо, придется признать Свенгелда германцем.

Впрочем, он мог быть и не германцем, а славянином, мать которого была германкой. Это вполне в духе времени. Мы же знаем у западных славян (поляков, чехов, ободритов) ни одного князя с немецким именем. 

Ну, вот, почему бы не переселиться на Днестр знатной семье из Моравии, которую как раз в начале X в. громят венгры? Почему бы их дочери не стать женой волынского князя, а ее братцу с германизированным именем, успевшему уже на родине нахвататься воинских премудростей, не стать наставником наследника, а потом главным воеводой молодого князя.

Кстати, Гедеонов пишет, что в Моравии есть местечко Свенкевичи (Гедеонов 2005: 206). Найти такого не смог, возможно, оно давно сменило наименование. Но созвучие с именем Свенгелда явно есть.