Серия «Уникальные исторические фотографии»

Аркадий Самойлович Шайхет считается классиком советской фотографии. Даже те, кто о нём не слышал, точно видели минимум два его снимка – «Лампочка Ильича» и «Здравствуйте, родные!»

Аркадий Самойлович Шайхет (при рождении Абрам Шмулевич Шайхет) родился в 1898 году в Николаеве Херсонской губернии. Отец, херсонский мещанин Шмуль Эльевич Шайхет, торговал бочковым пивом, мать Рухля Шайхет держала небольшую белошвейную мастерскую. В семье было четверо детей. Шайхет окончил 4 класса начальной школы, затем начал работать подручным слесаря на Николаевском судостроительном заводе. В Гражданскую войну служил в Красной Армии в духовом оркестре. Во время службы перенёс тяжёлый сыпной тиф с осложнением на сердце. После демобилизации в 1922 году он отправился в Москву, где поселился у тёти по материнской линии.

В 1922-1924 годах работал ретушёром в частной фотографии «Рембрандт» в Москве, располагавшемся на Сретенке. Тогда журналист «Рабочей газеты» и ответственный секретарь РОСТА Дмитрий Бразуль-Брешковский посоветовал ему серьёзно заняться фотографией, особенно жанром фоторепортажа. Бразуль-Брешковский  был мужем тёти Аркадия Шайхета. Вскоре первые фотографии Шайхета появились в «Рабочей газете» (иллюстрированное приложение «Экран»). Летом 1923 года Шайхета пригласили в редакцию еженедельного журнала «Московский пролетарий», и в течение нескольких последующих лет его фотографии украшали обложку и центральный разворот этого издания. С 1924 года он сотрудничал с журналами «Огонёк», «СССР на стройке» и «Наши достижения». Знакомство с главным редактором журнала «Огонёк» Михаилом Кольцовым стало для молодого фотографа судьбоносным.

Весной 1926 года Шайхет участвовал в первой выставке фоторепортажа, организованной Ассоциацией московских фоторепортёров. 24 июня 1927 года он был арестован по ложному доносу, содержался в Бутырской тюрьме. В ОГПУ на допросе ему предъявили обвинение в том, что он «изобличается в передаче за вознаграждение польской дипмиссии фотографий, не подлежащих оглашению за границей», но благодаря вмешательству М. Кольцова был освобождён.

В 1928 году Шайхет участвовал в грандиозной всесоюзной фотовыставке «Советская фотография за 10 лет», экспонировавшейся в залах бывшего Охотничьего клуба на Воздвиженке, где был удостоен диплома I степени, а в январе 1930 года была открыта выставка фотографов «Огонька», в том числе и Шайхета (в том же году показана в Лондоне). С 1930 года начал сотрудничать с журналом «СССР на стройке», главным редактором которого являлся Максим Горький.

В 1925 году Шайхет в «Огоньке» публикует серию снимков, посвящённых завершению строительства Шатурской ТЭЦ. Среди них самыми известными были «Лампочка Ильича» и «Открытие Шатурской электростанции». Словосочетание лампочка ильича появилось после поездки В. И. Ленина в деревню Кашино в 1920 году по случаю запуска местной электростанции.

Шатурская ГЭС, находящаяся в 140 км от Москвы, на тот момент являлась крупнейшей в СССР торфяной электростанцией. На открытии присутствовали руководитель строительства А . В. Винтер , член Политбюро ЦК Л. Д. Троцкий, председатель Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО) Г. М. Кржижановский.

Летом 1931 года Общество друзей СССР в Австрии решило устроить экспозицию фотографий, отражающих ход социалистического строительства в СССР. Специальный раздел составила серия «День московской рабочей семьи». Работу по съёмке рабочей семьи металлиста Филиппова выполнила бригада в составе фотографов А. Шайхета, М. Альперта, С. Тулеса и руководителя-редактора Л. Межеричера. После выставки немецкий еженедельник «Arbeiter-Illustrierte-Zeitung» посвятил материалу отдельный номер под названием «24 часа из жизни московской рабочей семьи». Полумиллионный тираж еженедельника быстро разошёлся, и его отпечатали вторично.

В апреле 1934 года Шайхет снимал встречу челюскинцев для газеты «Правда». Был одним из 23 участников выставки мастеров советского фотоискусства, состоявшейся в Москве летом 1935 года. С 1938 года работал в «Иллюстрированной газете».

Во время Великой Отечественной войны Шайхет был корреспондентом газеты «Фронтовая иллюстрация». Фотографии Шайхета публиковались в газетах «Правда», «Красная звезда», «Комсомольская правда». Фотографировал военные действия на разных фронтах, в том числе под Москвой, под Сталинградом, на Курской Дуге, при взятии Берлина. В 1944 году за подвиг под Кёнигсбергом удостоен боевого ордена Красного Знамени: на редакционной машине, оборудованной под фотолабораторию, вместе с шофёром Аркадий Шайхет вывез с поля боя пятнадцать раненых солдат.

В августе 1943 года в рамках Орловской наступательной операции «Кутузов» Аркадий Шайхет вместе с советскими войсками участвовал в освобождении города Карачева, который был захвачен немцами ещё в 1941 году. Тогда же был сделан этот известный снимок. Его история широко известна. 15 августа Красная армия вошла в Карачев. Рядовой Александр Широбоков был местным жителем. Он родился в 1921 году в селе Нарышкино Орловской области, расположенном в 50 километрах от города Карачева, служил слесарем автомастерской 1267-го зенитного артиллерийского полка 17-й зенитной артиллерийской дивизии. Он хотел навестить своих родных, однако оказалось, что его родной дом разрушен, а про семью ничего не известно. Позже фотокорреспондент Шайхет вместе с рядовым Широбоковым отправляется на митинг, где героя снимка увидели двоюродная сестра Валентина Дмитриевна Кадрилёва (Галицына) и тётя. Так появился знаменитый кадр «Здравствуйте, родные!» На следующий день Александр отыскал мать с братом и сестрой. Ефрейтор Александр Широбоков прошел всю войну. Был награжден Орденом Красной Звезды (4 сентября 1945 г.), медалями «За боевые заслуги» (1 мая 1944 года и 8 июня 1945 года), «За победу над Германией» (9 мая 1945 года), «За победу над Японией» (30 сентября 1945 года).

После войны Шайхет вернулся в «Огонек», сотрудничал с «Музгизом», «Семьей и школой», оформлял книги. Из воспоминаний Анатолия Шайхета об отце: «Снимки лежали повсюду. Ванная комната была прежде всего фотолабораторией, а уже потом ванной. Здесь, сидя в темноте рядом с отцом, я видел, как он печатает большие фотографии со стекла или пленки, сушит и ретуширует с ногтя, натертого китайской тушью.

Накатка фото была доверена матери, к ретуши допущен я. Как участник процесса, могу подтвердить, что сделать выставочную фотографию в обычной ванной комнате очень просто. Прежде всего делаешь два фанерных щита с войлоком по контуру (чтобы не проникал свет): один для окна, другой на половину ванны.

В зависимости от негатива модернизируешь увеличители (удлиняешь штангу на 1 метр для пленки или сдвигаешь до стены увеличитель пластинок). Печатаешь как обычно, проявляешь и закрепляешь в больших кюветах, а промываешь в той же ванне, наполнив ее водой.

Сушишь – на бельевых веревках в кухне или комнате. Потом - ретушь. Вот и все. Кстати, составляя проявитель - отец это делал всегда сам, - он не пользовался весами, а составлял на глаз и, по-моему, даже пробовал на вкус». Сын Аркадия Шайхета Анатолий тоже сотрудничал с журналами, а также стал успешным архитектором.

Некоторые другие работы фотографа:

Приемная Калинина находилась по адресу: Москва, ул. Воздвиженка 4/22. В неё ежегодно обращались не менее 120 тысяч граждан . При этом чаще всего обращались крестьяне. На них приходилось 54 % всех почтовых обращений и около 40 % всех личных посещений приемной.

Умер знаменитый фотограф 18 ноября 1959 года от 4-го инфаркта миокарда во время съёмки для журнала «Юный техник».

Продолжаю рассказ о жизни городов Российской империи. На очереди Тверь.

Точная дата основания Твери неизвестна. Считается, что в письменных источниках она впервые упоминается ещё в 1135 году. В 1612 году во время Смутного времени Тверь была полностью разорена польско-литовскими войсками и была восстановлена только к концу 17 века. В 18 веке в Твери были построены Церковь Вознесения, Воскресенская церковь в Заволжье, современная Успенская церковь в Отроч-монастыре, Екатеринская церковь в Затверечье. Старейшим зданием в городе считается дом купца Арефьева в Заволжье, в котором сейчас расположен музей тверского быта. В 1763 году сильнейший пожар уничтожил центральную часть Твери, а в 1770-х позже выгорела уже Заволжская сторона. В результате город был перестроен. В 1764—1766 годах для императрицы Екатерины II был построен знаменитый Путевой дворец для остановок по дороге из Петербурга в Москву. Императрица Екатерина II была в Твери 8 раз. В первый раз она приехала сюда в 15 лет в 1744 году вместе с будущим мужем для празднования дня рождения императрицы Елизаветы Петровны. Также она останавливалась здесь по пути на собственную коронацию. Город ей очень нравился.

В мемуарах описания Твери встречаются.

Н.Я. Озерецковский в «Путешествие по России» (1782 – 1783) описывал город так:

«К полудню сего числа въехали мы в Тверь. Сей город в совсем почти выгорел, но 1763-ем по приказанию её императорскаго величества на казенной счет вновь камнем выстроен. Архитектура домов довольно приятная и разпоряжение домов  правильное. В оном городе находится один собор доволно великолепен. Он приведен в такое состояние соизволением её императорскаго величества Екатерины II. Тут есть также кадетский корпус для воспитания благороднаго юношества. Но как за ним весьма малое призрение, то они более в оном портятся, нежели приобретают благородныя чувства. Местоположение сего города весьма приятное, ибо Волга, разделяя оной на две части, принимает в себя при сем месте Тверцу и, смешая воды свои с сею рекою, продолжает путь свой в дальнейшие страны».

«Окрестности сего города весьма приятные, по большой части принадлежат оные богатым помещикам. Сожалительно, что вид сих прекрасных мест затмен был пылью, которая препятствовала нам наслаждатся сим приятным зрелищем. Не доежая верст 5, открывается сей пространный город. Великое количество башен и колоколен, которыми он усеян, заставляет иметь большее мнение о его зданиях, нежели они в самом деле есть. На сем же расстоянии от Москвы построен великолепной готической архитектуры дворец, в котором ея императорское величество останавливается прежде, нежели въехать в Москву (прим. имеется ввиду Петровский подъездной дворец (ныне Военно-воздушная академия им. Н. Е Жуковского), построенный в 1775 — 1782 гг. по проекту русского архитектора М. Ф. Казакова). В сей день, увидевшись с прежде бывшим своим товарищем Андреем Александровичем Соловьевым, ездили в Кремль смотреть Ивана Великого колокол, которой как своею величиною, так и работою достоин внимания. Он заключает в себе весу 12000 пуд.

Перьвое, которое кинулось мне в глаза, было великая набожность обитателей сего города, включая великого множества церквей, которых считают около 1700. Нет площади, нет ворот, где бы не стоял какой ни есть чудотворной образ, которому прохожие становят свечи и молятся, есть даже такия, что никто не смеет пройти мимо оных, не сняв шляпы, кто бы он таков ни был, хотя б он сидел в карете или ехал верхом. Кучера сами и филенторы (прим. имеется ввиду форейтор — верховой, сидящий на передней лошади при запряжке цугом) должны следовать сему узаконению. За не имением в оном городе хорошева трактира князь Николай Александрыч Хованской, бывшей наш товарищ, пригласил нас стать у него в доме, где и ночевали».

«Прислан был к нам от Николая Петровича по утру подполковник Александр Сергеич Нарышкин, которой возил нас показать достопамятные вещи сего города, как-то Успенский собор и все принадлежащий к оному богатства: сосуды, ризницу и прочая; в оном же соборе примечания достойно серебрено поникадило весом в 70 пуд, данное вклад боярином Морозовым; Патриаршия палаты и их ризницу; библиотеку, в которой особенно примечания достойны хранящияся два письма Петра Перваго, которыя он писал к тогдашнему патриарху о победе цесарцов над турками из Амстердама (прим. письма написаны патриарху Адриану, и в них сообщалось о крупной победе австрийских войск во главе с Евгением Савойским над турецкой армией в битве под Зентой 11 сентября 1697 г.); Казенную палату, иначе терем со всеми находящимися тамо сокровищами.

Заходили в Грановитую палату столь знаменитую, что ни один государь не принял престол, не став наперед на оной в сей палате. Она квадратна и заключает в себе около 100 квадратных сажень, покрывается четырью сводами, которые сходятся четвероугольной столб, окруженной полочками, на которые становятся различные сосуды и убранства, обита красным бархатом без дальнего украшения. У одной из сторон стоит трон, на котором принимают государи чужестранных послов. Был в сенате, а наконец, и в Оружейной палате».

«В 5 часов пополудни ездили в знаменитое и полезное учреждение, так называемое сиропитательный дом (прим. по инициативе Екатерины II в Москве в 1764 г. был открыт воспитательный дом, как учреждение для приема и воспитания подкидышей и незаконнорожденных детей). На устройство этого “сиропитального дома" П. А. Демидов пожертвовал 1 миллион 107000. Здание сие снаружи великолепное, внутри дальнего украшения не находится, но все содержится в великой чистоте. В разсуждении великого множества малолетних, которые в оном воспитываются, в сие время считали до 3200 и несколько человек как мужского, так и женского полу, в котором числе женский пол превосходит мужеский 100 человек. План сего строения малая лишь только еще часть выстроена, а о другой только что начали еще помышлять. К сему дому принадлежат также разные фабрики, в которых работают взросшие уже воспитанники».

Из воспоминаний купчихи Светогоровой (имя не сохранилось): «В 1808 г. в Тверь приехала на житье великая княгиня Екатерина Павловна с принцем супругом, которого государь Александр Павлович назначил генерал-губернатором над тремя губерниями: Тверскою, Ярославскою и Новгородскою. Поселились они в Тверском дворце. Великая княгиня была из себя красавица: темноволосая, с темно-синими глазами, белая и скоро говорила. Ее очень все любили за обходительный нрав. Часто она давала балы во дворце и одинаково приветливо принимала и дворянина, и купца, и даже молоденького офицера. Просила, чтобы все Павловича, и он нередко гащивал у ней в Твери недели по три. При нем особенно веселились. В Пасху было заведено, чтобы после обедни все шли во дворец. Великая княгиня христосовалась с каждым и каждому яйцо давала. По-русски говорила она отлично. В ту пору губернаторша была Ушакова, 42 та как-то и скажи в обществе: "Странно, право, слышать, как великая княгиня хорошо русским языком владеет". А у княгини-то была любимая фрейлина Арсеньева, она и передай ей слова Ушаковой. На первом же выходе княгиня подошла к ней и говорит: "Удивляюсь, Варвара Петровна, что вы странного нашли, что я, русская, говорю хорошо по-русски?"»

Насыщенная светская жизнь в Твери помимо прочего привела к тому, что в городе было множество модных ателье, портних, шляпниц. Модницы часто приезжали сюда за обновками и развлечениями, что привело к появлению соответствующей пословицы.

Из повести Федора Достоевского «Дядюшкин сон»:

«– Друг мой! – вскричал князь, обращаясь к Мозглякову, – да ведь это тот самый, помнишь, давеча еще в рифму выхо-дило. Как бишь это? Муж в дверь, а жена… ну да, в какой-то город и жена тоже по-е-хала…

– Ах, князь, да это, верно, «Муж в дверь, а жена в Тверь», тот самый водевиль, который у нас прошлого года актеры играли, – подхватила Фелисата Михайловна».

Из книги Теофиля Готье «Путешествие по России»:

«С балкона моей комнаты была видна главная площадь Твери, откуда звездой расходились лучи улиц. В одном углу виднелась яркая вывеска балагана бродячих артистов. Оттуда доносилась резкая, пронзительная музыка, перед которой зеваки не в силах устоять в России, так же как и в любой другой стране. Вдали, над городом, на фоне неба прямо перед моими глазами вырисовывался церковный купол и луковицеобразные маковки с золотыми крестами и цепями. По обе стороны от церкви выстроились фасады красивых домов, проносились запряженные породистыми лошадьми мастерски слаженные дрожки, экипажи стояли на площади, а мужики, еще одетые в тулупы, устраивались поспать на нижних ступенях лестниц.

Уже прошла пора длинных дней, когда, почти смешивая вечернюю и утреннюю зори, солнце исчезает и мгновение спустя появляется вновь, но темнота все-таки не наступала раньше десяти-одиннадцати вечера. На западе вряд ли могут себе представить тона, окрашивающие небо во время этих долгих сумерек…

Я спустился к площади, направляясь в сторону реки без проводника и не спрашивая, куда идти, полагаясь на свое инстинктивное знание планировки города, которое редко обманывает опытных путешественников. Я пошел по улице, перпендикулярно пересекавшей красивую Тверскую, и скоро вышел к берегу Волги. Если большая улица выглядела претенциозным подражанием санкт-петербургскому проспекту, то эта, менее шумная и удаленная от центра, имела типично русский вид. Деревянные дома, выкрашенные в разные цвета, зеленые крыши и крашеные дощатые заборы тянулись вдоль улиц. Из-за оград виднелись верхушки деревьев в ярко-зеленой листве. Сквозь низкие квадраты окон смотрели на улицу комнатные растения, которые здесь разводят во множестве для того, чтобы люди у себя дома иногда могли забыться и не чувствовать, что на дворе шесть месяцев подряд стоит снежная зима. Несколько женщин босиком возвращались с реки с узлами белья на голове, крестьяне, стоя во весь рост на телегах, погоняли косматых лошадей, тащивших дрова с береговых складов.

У весьма крутого берега, где дрожки и повозки носились со стремительностью, способной напугать парижских кучеров и лошадей, возвышались трубы маленьких пароходов флотилии, принадлежавшей компании «Самолет». Еще неглубокая река в этой части не пропускает больших пароходов. Я купил билет, так как пароход мой должен был отправляться ранним утром следующего дня, и продолжил прогулку по берегу реки. Темная вода, словно черное зеркало, отражала великолепие сумерек, еще более сгущая их волшебную темень. Противоположный берег, окутанный надвигающимися сумерками, выступал, будто длинный мыс в океане света, и трудно было отличить небо от воды.

Две-три лодочки, взмахивая веслами, как насекомые, погружающие в воду свои членистые лапки, чертили там и сям по темно-светлому зеркалу. Они плыли, словно в неясном, жидком воздухе, и время от времени казалось, что вот-вот они опрокинутся, натолкнувшись на перевернутое вверх ногами отражение купола или дома.

Дальше будто темная перекладина перерезала реку у самой воды. Подойдя ближе, я увидел длинный паром, служивший сообщением между двумя берегами. Часть его по желанию раздвигалась, оставляя проход лодкам. Это был мост в его простейшем виде. Морозы, паводки, ледоходы создают трудность для наведения постоянных мостов на реках России. Их почти всегда сносит. На пароме женщины стирали белье. Не довольствуясь силой рук, они мяли белье ногами, как это делают арабы. Эта занятная деталь заставила меня сделать мысленный прыжок к мавританским баням Алжира, где я наблюдал, как молодые yaouled — "яулет" танцевали в мыльной пене на банных полотенцах, которые они стирали.

Набережная, откуда открывается превосходный вид, служит местом для прогулок. Такие же широкие, как на Итальянском бульваре, кринолины выглядели роскошно, и девочки в коротеньких пышных платьицах, похожих на костюмы танцовщиц времен Людовика XIV в форме перехваченного бочонка, шли на четыре шага позади своих матерей, так как ширина юбок не позволяла приблизиться на меньшее расстояние. Когда рядом с этими роскошными туалетами идет мужик в грубошерстном кафтане, в лаптях на босу ногу, он выглядит здесь примерно как дунайский крестьянин перед римским Сенатом, и такому несоответствию, конечно, поражаешься. Нигде крайняя цивилизованность и примитивное варварство не достигают такого разительного контраста, как здесь».

В 1839 году в городе начали выходить «Тверские губернские ведомости». В 1860-х годах открыты публичная библиотека и музей (сегодня Тверской объединённый историко-архитектурный и литературный музей). В 1851 году началось движение по Николаевской железной дороге, соединившей Тверь с Санкт-Петербургом и Москвой. Во второй половине XIX века в Твери открываются пароходное общество, ткацкая мануфактура, мануфактура бумажных изделий, механический завод по изготовлению деталей к текстильным машинам, лесопильные заводы и другие предприятия. В 1850—1860 годы в Твери основаны три текстильные фабрики, открыты духовная семинария, Тверская женская учительская школа, епархиальное женское училище, женское коммерческое училище и другие. В 1900 году в городе наконец был возведён постоянный мост через Волгу по проекту чешского инженера Л. Машека (до этого был понтонный мост).В 1901 году в Твери был пущен электрический трамвай и начато освещение улиц, в 1904 году открылся кинематограф.

В 1787 году в городе было 15100 жителей, в 1811 году – 17 500, затем численность населения стала снижаться. В 1840 году жителей было 12 900, затем население стало снова активно расти. В 1863 году в городе было 28 500 жителей, в 1897 году – 54 000, в 1913 году 63 00, в 1917 году – 107 600.

Продолжаю цикл рассказов о жизни городов Российской империи. На очереди Кострома. Считается, что Кострома основана Юрием Долгоруким в 1152 году.  В результате реформ Петра I Кострома в 1708 году стала провинциальным городом Московской губернии, в 1744 году учреждена Костромская епархия. В 1767 году Екатерина II утвердила герб Костромы с изображением галеры «Тверь», на которой она прибыла в Кострому. После пожара 1773 года были значительно перестроены кремль и близлежащие кварталы, построен новый гостиный двор. К концу века была закончена соборная колокольня, которая стала архитектурной доминантой. С 1778 года Кострома стала центром Костромского наместничества. В 1781 году Екатерина II утвердила генеральный план застройки Костромы, по которому были засыпаны оборонительные рвы, срыты земляные валы, началась застройка города торговыми рядами и гражданскими зданиями. В 1796 году появилась Костромская губерния.

В 1835 году город посетил Николай I. После его визита площадь Екатеринославскую площадь переименовали в Сусанинскую. В 1838 году появилось первое городское периодическое издание – еженедельная газета «Костромские губернские ведомости».  В 1858 году в Кострому приезжает император Александр II и императрица Мария Александровна, а летом 1881 года – император Александр III с императрицей Марией Фёдоровной и наследником Николаем. В 1870 году в Костроме построен первый водопровод, в 1880 почтово-телеграфная контора, в 1891 году открылся музей древностей.

Как ни странно, воспоминаний о жизни Кострому в дореволюционные времена дошло не так уж много, особенно по меркам губернского города. Но кое-что нашлось.

Из «Путевых заметок» Погодина (1841): «Тысячи судов по обеим сторонам моста, с распущенными флагами, стоят так плотно, что воды не видать между ними; какой-то город чудесный вырос вдруг из воды. А эти мачты, на коих висят миллионы верёвок и составляют одну прозрачную сеть, колеблемую ветром. Суда пришли из Оки и Волги, Камы и Шексны, из Сибири и с Низу, с Севера и Юга, с железом, хлебом, пенькою, солью… И какой народ чудной живет на этих судах: свободный, расторопный, остроумный, искрений, веселый; нет нашей униженности, нет нашей скрытности, осторожности и прочих порочных добродетелей стареющего общества. Все живо и радостно. Какмило обходятся хозяева с приказчиками, приказчики с помощниками! Рабочие вытаскивают цибики на берег, и складывают их в поленницы». Далее, описывая разгрузку судов, принесших «железо из недр Уральских гор по водам Чусовой, Камы, Волги», автор отмечает: «Мордвины в шитых рубашках, Татары и Русские бурлаки, в поте лица, перетаскивают и на спинах, согнувшись под тяжестью. Тяжело достается денежка бедному народу! Приказчики сидят спесиво за своими опрятными прилавками, под фирмами Яковлевых, Всеволожских, Голицыных, и прочих славных имен горного производства»

Из воспоминаний Л. А. Колгушкина о Костроме начала 20 века: «Зимой и летом мы очень много гуляли с няней по Набережной. Против нашего дома, на горке, стоял целый ряд деревянных торговых полков со всевозможными продовольственными товарами. Тут продавались различные сладости, фрукты, красивые шоколадные бомбы и разные шоколадные фигурки, монпансье в металлических коробочках, копчёная вобла, колбасы, сыры, селёдки, сдобные булочки, баранки, бутерброды и пр. Особенно привлекателен был запах смеси фруктов, копчёностей и ещё чего-то, страшно аппетитного… Мы очень любили гулять по самому берегу Волги, заходить на пристани и любоваться пароходами, которых в то время было очень много, и все они отличались чрезвычайно громкими свистками, по которым можно было определить даже название парохода. По берегу стояло не менее восьми пристаней, причём каждая из них отличалась от другой цветом своей окраски, в соответствующий цвет были окрашены и пароходы. Так, об-ва "По Волге" были белые, самолётские — розовые, об-ва "Русь" — оливковые и т.д.

Больше всего нас, детей, интересовали, так называемые, американские пароходы об-ва "Зевеке". Эти были большие, белые, с деревянным корпусом пароходы, с двумя высокими трубами и огромным задним колесом. Помню некоторые их названия, как-то: "Амазонка", "Миссисипи", "Алабама", "Миссури". Несколько позднее появились уже более усовершенствованные, с одной трубой, но также с задним колесом. Названия их соответствовали драгоценным камням: "Алмаз", "Изумруд", "Топаз", "Бирюза" и пр. Все эти пароходы отличались тем, что были самые тихоходные и самые дешёвые. Они были товаро-пассажирские. Груз помещался в трюмах, а на нижней палубе возили скот. Это-то нас, детей, и влекло к ним. Мы любовались огромными быками, коровами, телятами, овцами и особенно лошадьми. Рогатый скот в основном возили для убоя, а лошадей — для продажи на конных ярмарках.

Затихала летняя суета на Волге. Пристани уводились в затон реки Костромы, пароходы уходили куда-то вниз по Волге — вероятно в Нижний Новгород, — издавая печальные, продолжительные прощальные свистки, торговые полки закрывались, за исключением двух-трёх. Река покрывалась прочным ледяным покровом. Все скрывалось под белым снежным пологом.

Первые годы настоящего столетия отличались очень суровыми зимами. Морозы временами доходили до 40-45° по Реомюру. Нередки были случаи, когда птицы мёрзли на лету.

Мы и зимой находили себе развлечения: катались на санках с берега прямо на лёд, во дворе делали снежных баб и крепости…

Перед большими праздниками город оживлялся за неделю и даже раньше. Магазины заполнялись праздничными товарами, часы торговли увеличивались. Перед Рождеством оконные витрины красиво оформлялись разнаряженными елками, Дедами Морозами, Снегурочками, масками и различными украшениями. Этим выделялись аптекарские, галантерейные, игрушечные и парфюмерные магазины. Все лучшие мануфактурные и обувные магазины выставляли последний «крик моды». Колониально-гастрономические рекламировали на окнах и прилавках десятки сортов колбас, сыров, окороков ветчины, балыков рыб, икру и всевозможные консервы. Булочные и кондитерские украшали окна большими сахарными баранками, ромовыми бабами, баумкухенами, тортами, пирожными и красивым фигурным шоколадом. Спускаясь к мясному ряду, можно было видеть в рыбном ряду горы мороженой рыбы, которую сваливали на брезент прямо у дверей магазинов…

После занятий в школе у меня было много свободного времени, которое мы с братом и соседями-сверстниками проводили на воздухе, играя во дворе, а чаще всего — на Муравьёвке. В то время Муравьёвка была совсем не такая, как в настоящее время. Во-первых, аллея была в два раза уже, во-вторых, Муравьевка на углу Гимназического переулка (ул. Лермонтова) наискось рассекалась проездом к Нижней Дебре, делясь на "большую" и "маленькую". К проезду с той и другой спускались лестницы. На большой Муравьевке выдавались вперед к Волге три больших площадки, которые назывались бастионами. На них, на деревянных бревенчатых стойках, стояли пушки времен Бориса Годунова. Всего их там было не менее двадцати. Мы всегда играли на этих бастионах и, сидя верхом на пушках, воображали себя всадниками.

На маленькой Муравьевке, по инициативе губернатора Леонтьева, в конце XIX века была открыта детская площадка с игротекой, где всем детям, приходящим туда со взрослыми, совершенно бесплатно давали поиграть всевозможные игрушки: мячи, кегли, крокеты, деревянные обручи для катания, кубики, деревянные чашечки для песка и даже детские велосипеды и деревянных красивых коней. Туда мы ходили только с мамой или няней, а на большую Муравьевку бегали самостоятельно. Как весело и привольно было организовывать подвижные игры на зеленых нижних площадках, кувыркаться по горам и прятаться от солнца под густыми кронами тополей.

Из воспоминаний Е. Е. Голубинского (1834 – 1912) о местной семинарии:

«Семинария в наше время находилась в соборном доме, стоящем на углу к бульвару. Переведена она сюда из Богоявленского монастыря после пожара в 1847 году, происшедшего во время поджогов, бывших в Костроме.

В семинарию мы поступили вслед за тем, как в ней истреблены были последние следы бурсацкого рыцарства: пьянство и дебоши. Пьянство и дебоши, по рассказам очевидцев, бывали грандиозные: разбивали будто бы трактиры, кабаки; для усмирения буянов приглашали, как говорили, солдат, которые и угощали семинаров прикладами. Исправление нашей семинарии произвел ректор Агафангел (Соловьев), умерший Волынским архиепископом. Будучи ректором Харьковской семинарии, он был послан ревизором в Костромскую семинарию и сделал о ней отзыв нехороший. Его и послали исправлять нашу семинарию. Он действовал свирепо и без милосердия исключал из всех классов, даже из богословия, и несмотря ни на какое место в списке. Ко времени нашего поступления ему удалось усмирить семинарию, и при нас все было тихо и смирно…

В семинарии в наше время не секли. Но был случай, что Агафангел один раз передрал половину богословского класса… Тот же Агафангел переодел семинарию, что было на моих глазах, когда я учился в реторике. Помню, он пришел в класс и осматривал наши тулупы; на тех тулупах, которые он забраковывал, он ставил мелом крест. Тулупы наши были покрыты нанкой; ректор потребовал, чтобы были сшиты шинели, а если кто не имеет средств, чтобы покрыли тулупы сукном. Потребовал также, чтобы халаты заменены были сюртуками. И все это с угрозой исключения в случае неисполнения приказа. Переодев семинарию, ректор демонстрировал ее городу, посылал нас из соборного дома, где мы учились, молиться в Богоявленский монастырь, где на месте прежней семинарии возобновлена была церковь, в которой мы молились, по крайней мере избранные, лучше одетые. Устанавливали нас парами (пар двадцать пять), и мы должны были проходить чрез центральную торговую часть города, по которой лежала дорога от собора в Богоявленский монастырь.

Так как бурса сгорела, то все семинаристы, не исключая казенно-коштных, жили на квартирах. Пьянства в наше время открытого не было. Но в трактир большая часть из нас бегали для питья чая, которого на квартирах большинство не пило. Кроме чая требовали себе, если позволяли средства, подовые пироги и трубку Жукова табаку (чубуки у этих трубок были длинные, почти саженные).

Было у нас в большом ходу обыкновение для добывания денег закладывать одежду, вещи и книги – исключительно казенную Библию издания Библейского общества. Были специальные закладчики, принимавшие семинарские вещи и дравшие жидовские проценты помесячно, а между семинаристами были комиссионеры, которые тоже брали за комиссию деньги или угощение…

На квартирах одни семинаристы жили на всем хозяйском, уплачивая рублей 11 или несколько побольше. Но это немногие: большинству такой способ содержания был не по средствам… Но большинство семинаристов нанимали только квартиру, и хозяйка принимала на себя обязательство готовить кушанье из их материала. Кажется, она должна была доставлять для стола лишь свою капусту. Стол вообще был не роскошен: щи и каша, щи и каша, а иногда и одни щи. В скоромные дни для щей покупалась говядина, но, конечно, семинарская…

За квартирами надзирали четыре помощника инспектора, под которыми были главные старшие по одному у каждого, а под ними старшие, те и другие из богословов. Я был главным старшим – обходил, впрочем, очень редко (реже, чем раз в месяц) и расписывался в журнале, что был и все нашел благополучно. Вообще эта должность не доставляла никаких хлопот и авторитета никакого не давала».

Из статьи В.В. Розанова «Кострома и костромичи» (1909): «В Костроме теперь большой праздник; она открывает у себя Романовский музей, где будут храниться говорящие камни старины, и уже похожие на камень какие-нибудь харатейные (пергаменные) свитки и всякие письменные и печатные драгоценности.

Это хорошо. Желательно, чтобы богачи-магнаты, каких, кажется, в Костроме нет, а по России их много, приняли участие средствами в этом Романовском музее. Впрочем, сорок лет назад в Костроме, уже за городом, были богатые фабрики Шилова, Мухина и, кажется, Зотова. Живы ли они теперь? Они стояли за городом. В их черных трубах, неизмеримо огромных корпусах, а особенно в страшно сильных кулаках «фабричных» костромичи видели что-то пугающее, страшное, неодолимое. Я сам помню, как меня, мальчиком, стал колотить подросток с фабрики, — без всякой причины, встретив на улице. Я наклонил голову и спину: «Только бы не по лицу, — остальное не важно. И только бы не убил». О сопротивлении не было и мысли.

Костромичи народ тихий и мокрый от постоянных дождей. Есть поговорка, сложенная ими о себе:

Кострома

Такая-то сторона.

Вместо «такая-то» вставлено другое слово, не очень печатное. Как я узнал уже взрослым, «Кострома» есть имя языческого божества, должно быть женского или бабьего, которое перешло в название города. Но, конечно, сами костромичи об этом не знают; это им должны теперь внушить археологи.

Сам город представляет собою смесь огромных и красивых, все новых, казенных зданий и небогатых обывательских домов, которые к окраине переходят в рухлядь. Я жил в рухляди. Как за уголок завернуть, выходила улица в поле; и немножко еще пойти — открывались мельницы, с их огромными фантастическими крыльями. А там и леса, с грибами. Тут, на всполье, стояла старая-старая береза, уже без листьев, помнится. Верно, теперь ее срубили "для благоустройства". По березе этой узнавалось, что "уже близко дом". А "дом" — это было царство небесное для усталого до последнего изнеможения собирателя грибов. В страшный лес я, конечно, ходил с большими. У больших большой шаг: за ними бежишь, бежишь, и никак они не остановятся. Не обращают никакого внимания.

Леса еловые. Сосен я не помню, должно быть, оттого, что на сосну надо поднимать голову кверху, а ель вся перед глазами, и ее невозможно не заметить, даже маленькому. Грибов было множество. Однако полные верхом корзины несли только какие-то «знающие места бабы», должно быть колдуньи. Они были старые и всегда серьезные, уходили в лес с рассветом. А когда мы шли в лес, часов в семь утра, они уже возвращались назад. Мы собирали корзины до половины. Грибы — боровики. Ягод не помню, кроме нашей домашней «садовой малины», кислых яблок и как "объеденья" — вишен и крыжовника.

Костромичи все "акают". Говор их прелестен по мягкости, благозвучию и некоторой гортанности. Говорят "бываат", а не "бывает".

Из лесу приезжали к нам угольщики продавать на базар уголь, так как мы жили около «Сенной площади», со всяким громоздким товаром. Приезжали с вечера и ночевали, а рано утром везли уголь на базар. Когда они садились «хлебать» (ужинать), всегда я сидел перед ними и смотрел им в рты. Очень вкусно казалось, оттого, должно быть, что они ели с аппетитом. Руки и лица их были черные от угля (от налета), а души, должно быть, белые. За ужином неумолкаемо шел говор, смех и прибаутки. Такого веселого народа я потом не видал: горожане много угрюмее, печальнее. "Ну, чадо мое, гороховое"… так это и звучит в ухе. Особенные же весельчаки были старики. Молодежь была серьезнее.

После грибов самое большое удовольствие была ловля раков. Для этого отправлялись «в ночное» на реку Кострому, сливающуюся тут же с Волгою. Река Кострома несравненно глубже Волги: так глубже, что уже за 2 сажени от берега имеет сажени две глубины, и дальше — многосаженная глубина. Зависит, конечно, от крутых берегов, падающих прямо вниз в этом месте: мне же от глубины ее, а может быть, и оттого, что Волгу я знал только «теоретически», Кострома казалась уважительнее и грознее Волги.

"Чуть оступился с плота и упал в воду — спасенья нет". В Волге же смерть не была так близка и неизбежна. Ловили сетками из мочала, сплетенными крест-накрест на обруче от испорченной кадки, кладя на нее камень (груз) и приманку. Раки были черные и огромные или красные небольшие. Наслаждение видеть, как 2-3, иногда 4 рака расползаются от приманки в сторону, к краям сетки, но еще не доползли до края, и вот быстрым движением выхватываешь сетку из воды и хватаешь раков! Это наслаждение ни с чем не сравнимо. Из воспоминаний о классической гимназии ловля раков единственно отрадное в моей памяти.

Ночью зажигали костер и пекли раков поменьше. Побольше берегли домой. Холодно. Пронизывающая сырость. Чуть-чуть дремота, не могущая перейти в сон. Но вот толчок в бок старшего: показалась утренняя зорька. Торопливо спускаемся вниз, перешагиваем (осторожно) с плота на плот и подымаем с вечера закинутые сетки: первый улов всегда хороший.

Осенью, с сентября, начинались дожди. Они были ужасны: с утра моросит, вечером моросит, всегда моросит. Дождь косой, неприятный, в лицо. Стоишь на крыльце, поутру: опять дождь, безнадежный. Ни выйти, ни поиграть. Сиди дома. А дома одно удовольствие: география Корнеля со своими проклятыми островами и полуостровами, да 90-й псалом царя Давида.

Безнадежно! И я плакал.

Имя Сусанина все знают в Костроме, грамотные и неграмотные. Сусанин — слава Костромы, гордость Костромы. От Сусанина все костромичи — патриоты. Умереть за царя, уморить ляхов (имя «поляков» в низшем классе неизвестно) — мечта, кажется, с детства. Непонятна маленькая неделикатность: отчего бы раз в год не командировать московскую оперу в Кострому для представления там "Жизни за Царя" Глинки? Это так дешево, костромичи своим прекрасным духом так заслужили этого, серьезная благодарность к Сусанину, естественно, внушает эту мысль, а плоды непременно были бы так хороши. Воспитанники гимназии, семинарии, Григоровской женской гимназии и городских училищ непременно должны бы видеть в картинах и звуках величайшее событие своего города. Но наши министры просвещения, все такие «патриоты», не догадались выпросить этого простого и легкого распоряжения.

Памятник Сусанину — хорош. Он "губернский", скромный, не столичная краса: но закруглен в мысли и форме. На круглой колонне бюст Михаила Феодоровича в шапке Мономаха; у подножия колонны — молящийся Сусанин, прижав руки к груди, стоит на коленях. Все это — на кубическом постаменте, одна сторона которого покрыта барельефом, изображающим, помнится, сцену убийства в лесу Сусанина «ляхами».

Единственная политическая тема, занимавшая в то время и низы, заключалась в вопросе: «Кто выше, губернатор или архиерей». Ибо их было по одному в каждом городе. Соглашались, что «может быть, губернатор выше архиерея, но зато московский митрополит выше губернатора». Последнее почему-то составляло утешение.

Из церквей помню Козьмы и Дамиана, ближайшую; Алексея Божия человека — в сторонке; Покрова Богородицы — много подальше, но зато великолепную.

Директор гимназии Шафранов, инспектор Рогозинников, батюшка Виноградов, учитель русского языка — Мусин, французского — Морен, были прекрасные люди и педагоги. Потом были классики, но уже сухие и страшные. Из чехов. По моему дурному учению это была terra incognita, может, поэтому и страшная.

И хоть там были эти ужасные дожди, а все-таки хочется сказать, что это — благословенный край. Такой добрый, тихий и провинциальный!»

В мемуарах князя В. А. Друцкого-Соколинского, который приехал в Кострому по работе в 1907 году, город выглядит симпатичнее. «В течение всей моей службы в провинции я нигде не видел кругом себя более веселой и широкой жизни, как в Костроме…» Эта жизнь была «не только не утомительна, не скучна и не мертвяща, но, напротив того, это была действительно жизнь и, притом, интересная и разнообразная, полная впечатлений…»

Обед в местном ресторане гостиницы «Кострома» князь описывает так: «Тут была и зернистая икра с зеленым луком, и копченая стерлядь, и налим с грибами, и раки, вареные в пиве, и грузди соленые со сметаной, и пирожки с молоками, и редька в сметане, и еще Бог ведает какие прелести. Все было чрезвычайно вкусно, в большинстве ново для меня, а главное, что меня подкупило, это какое-то гостеприимство, не ресторанная угодливость, а именно хозяйское хлебосольство, точно я был в частном доме, точно я не платил за свой завтрак». Автору очень понравился местный квас, в который добавляли хрен. Также он отмечает, что местные обыватели для застолий любили замораживать шампанское до полутвердого состояния и называли это «шампанское в иголочку».

В 1811 году в Костроме 10100 жителей, в 1825 году – 16874, в 1833 уменьшилось до 12149, в 1840 – 13490, в 1840 – 11 874. Затем численность населения снова стала расти. В 1867 году в городе было 23453 жителей, в 1897 – 41336, в 1911 году – 45286, в 1915 – 49008.

P.S. Воспоминания Е. Е. Голубинского и Л. А. Колгушкина я взяла на сайте https://kostromka.ru

Другие города цикла:

Астрахань

Баку

Барнаул

Батум

Брянск

Бузулук

Владикавказ

Владимир

Воронеж

Дербент

Екатеринбург

Иркутск

Казань

Киев

Минск

Нижний Новгород

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Петровск (Махачкала)

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль

Продолжаю рассказ о жизни городов Российской империи. На очереди Нижний Новгород. Основан он был, по некоторым оценкам, ещё в 1221 году.

В результате административно-территориальных реформ Петра I, в 1708 году Нижегородский уезд вошёл в состав Казанской губернии. В 1714 году появилась Нижегородская губерния. В 1720-е годы в городе создаются Букварная, Славяно-Российская и Эллино-Греческая школы, а в 1721 году архиепископ Питирим открывает Нижегородскую Духовную семинарию. Долгое время она была единственным учебным заведением города. 12 марта 1808 года на базе Главного народного училища открывается первая в городе мужская гимназия. Это учебное заведение было всесословным. В 1733 году в городе начала работу полиция.

В 1817 году в Нижний Новгород была перенесена Макарьевская ярмарка, ранее проводившаяся близ Желтоводского Макариева монастыря. За год до этого на старой ярмарке сразу после окончания торгов произошёл грандиозный пожар, и ущерб составил примерно 2 млн рублей – невиданные деньги по тем временам. Строительство длилось 4 года. Впервые ярмарка открылась в 1822 году. Ежегодно это мероприятие длилось больше месяца. Флаги поднимались 15 (27) июля и опускались 25 августа (6 сентября). Самая бойкая торговля начиналась с августа и продолжалась до начала сентября.

В 1896 году в городе прошла Всероссийская художественно-промышленная выставка, к которой было приурочено появление в России трамваев.

В 1845 году была написана книга В. А. Соллогуба «Тарантас. Путевые впечатления». Нижний Новгород описывается там так: «Сперва все бытие ваше как будто расширится, и существование ваше станет вам яснее от одного взгляда на роскошную картину приволжского берега. Налево у ног ваших, под ужасною крутизною вы увидите широкую реку-матушку, любимую народом прославленную песнями и поверьями; гордо играет она и блесчет серебряной чешуей и плавно, и величественно тянется в сизую даль. Направо, на скате горы, громоздятся дружною кучею между кустов и деревьев живописные хаты, а над ними, на обрыве, вдавшемся в реку, вы увидите белую лепту монастырской ограды, среди которой возвышаются купола церквей и келии иноков… С другой стороны на гористом береге возвышается древний Кремль, и чешуйчатые колокольни высоко обозначаются в голубом небе, и весь город наклоняется и тянется к приволжскому скату. С другой, луговой стороны взор объемлет необозримое пространство, усеянное селами и орошенное могучими течениями Оки и Волги, которые смешивают свои разноцветные воды у самого подножия города и, смешиваясь образуют мыс, на котором кипит и бушует всему миру известная ярмарка: на этом месте Азия сталкивается с Европой, Восток с Западом… Тут суда всех наименований, со всех концов России, с изделиями далекого Китая, с собственным обильным хлебом, с полным грузом, ожидающие только размена, чтобы идти или в Каспийское море, или в ненасытный Петербург. Какая картина и какая противоположность!»

В 1858 году по России путешествовал французский писатель Александр Дюма. Позже он описал свои впечатления в двух книгах. В книге Александра Дюма «Из Парижа в Астрахань»: описание города не слишком подробное, писатель пробыл здесь всего три дня. «За четверть часа с набережной Нижнего Базара мы продвинулись в гуще той же толпы на ту часть переправы, которая соединяет ярмарку с островом, образованным двумя рукавами Оки. Там очутились среди нагромождения лавок, ставленных на сваях. В частности, в этих лавках находились товары для народа: сапоги, варежки, шапки, тулупы и т.д. Наконец, мы ступили на твердую землю и оказались у подъема, который ведет в город. Эта дорога, что называется съездом св. Георгия, ― отличное шоссе с версту длиной. Оно стоило более миллиона и даровано Нижнему императором Николаем.

Справа, примерно на трети подъема, оставили Строгановскую церковь, основанную купцами Строгановыми, которую не надо путать с аристократами Строгановыми. И вот мы въехали на площадь Фонтана, и нам открылась почти на версту великолепная авеню, что начинается за церковью и тянется, теряясь из виду…

Я стоял на самой высоте над местом слияния притока и реки ― Оки и Волги, внизу лежало поле ярмарки, то есть примерно два квадратных лье территории, покрытой бараками, между которыми гулял типаж всяких народов ― русских, татар, персов, китайцев, калмыков; да что я знаю? По виду сверху, с террасы "Меркурия", ярмарка делилась на четыре города. Один ― на острове, между двух рукавов Оки. Другой ― между Баранцевым озером и первым каналом от Мещерского озера. Третий ― между двумя каналами, что наполняют это самое озеро. Наконец, четвертый ― по другую сторону второго канала, между каналом и лесом. Его населяют только женщины. Попросту, город куртизанок; в нем 7-8 тысяч жительниц, которые съехались туда со всех концов европейской и даже азиатской части России ради шести недель ярмарки, с намерениями самыми филантропическими… (про целый остров жриц любви автор, явно придумал, но на это мероприятие действительно стекались жрицы любви со всей страны, при том как дорогие, так и самые дешёвые, в том числе крестьянки и солдатки)

Я сказал, каким образом попадали в авангардную часть ярмарки, то есть на остров на Оке, соединенный с нижним городом мостом поверх лодок длиною полверсты. Поскольку каждый год в таянье снегов Волга выходила из берегов и разливалась над местом базара, решили поднять участок земли на высоту 7-8 метров, что было уже красивой работой; цели достигли, отрыв с трех сторон участка, который хотели поднять, канал, сообщающийся с Волгой через Мещерское озеро. Огромного количества вынутого грунта хватило, чтобы поднять остров на нужную отметку. После устроили свайное основание, на нем ― 2,5 тысячи лавок, отдаваемые внаем за 400 тысяч рублей, то есть за 1 миллион 600 тысяч франков. Добираются до всех этих лавок, крытых листовым железом и опоясанных широкой галереей, по каналу, который судоходен.

Церковь св. Макария, покровителя ярмарки, господствует над всем этим множеством строений, находясь в соседстве с армянской церковью, справа, и магометанской мечетью, слева. Перед св. Макарием ― два поперечных ряда лавок, резервируемых для китайцев, которые покрывают их украшениями, какие, по фантастичности и исполнению, не снятся другим народам. Это зеленые, красные, голубые и желтые вымпелы, стяги и штандарты, разрисованные змеями, драконами и птицами, полощутся на ветру над крышами, изогнутыми, как у пагоды, и расцвеченными теми же, кричащими отовсюду красками, что под их руками и кистями обретают гармонию. В частности, там продается чай; к нашему приезду продали уже 32 тысячи ящиков чая.

Представление о коммерческом разнообразии ярмарки даст упоминание, что там продаются драгоценные камни ― на 3 миллиона и орехи ― на 400 тысяч франков. Набирается циновок на 1,5 миллиона, икры ― на 2 миллиона, шелковых тканей ― на 8 миллионов франков. Одни русские товары (условимся, что берем в среднем) по стоимости достигают 90 миллионов. Остаток европейских тянет на 18 миллионов. Наконец, азиатские товары из Китая, товары бухарцев, киргизов, армян и персов представлены на 17 миллионов франков.

Вы понимаете, что было бы невозможно осмотреть такую экспозицию. Ограничимся общим обзором, особо отмечая, что все сделки совершаются под слово, без единого письменного контракта, без единого листка гербовой бумаги».

Примерно в то же время по России путешествовал французский писатель Теофиль Готье. Его книга вышла в 1861 году. Он описывал город и ярмарку подробнее. «Нижний Новгород стоит на возвышенности, которая после бесконечной вереницы равнин, проплывших мимо нас, создает впечатление настоящей горы. Откос крутыми склонами спускается к украшенной зеленью набережной, резкие зигзаги неровностей почвы повторяют кирпичные стены укреплений, кое-где еще покрытые остатками штукатурки. Эти зубчатые стены огораживают город, или, употребим местное выражение, Кремль. Посередине возвышается большая квадратная башня, и луковицеобразные купола с золотыми крестами виднеются поверх стен, свидетельствуя о наличии церкви в крепости.

Ниже располагаются деревянные дома, а на самой набережной красуются симметричными линиями большие красные здания с белыми оконными переплетами. Яркие тона придают веселый и бодрый вид первому плану города, и четкая, правильная его архитектура не надоедает глазу.

У самой пристани целая стая дрожек и телег. Возницы перехватывают друг у друга пассажиров…Надо сказать, что Нижний Новгород делится глубоким оврагом на две части, как некогда, до того как военным гением не была уничтожена его живописная пропасть, город Оран. Крепостные стены Кремля и аллеи для прогулок под ними венчают левый холм, а по правому его склону, один над другим, идут несколько домов, но вскоре они словно устают взбираться на гору, откуда, как кажется, они вот-вот сорвутся вниз. После подъема, значительно ускорившегося благодаря неудержимой прыткости русских лошадей, которые просто не могут идти шагом, мы достигли вершины плато, где ширилась площадь. Центр ее занимала церковь с зелеными куполами и золотыми крестами и довольно дурного стиля фонтан посреди чугунного водоема.

Дрожки и телеги проезжали по площади, накатывая глубокие колеи и отбрасывая пешеходов к краю дороги. Иногда дрожки поизящнее уносили двух раскрашенных и напудренных, точно идолы, женщин в ярких одеждах, в выставленных напоказ кринолинах. Они улыбались, показывая зубы, и поглядывали направо и налево хищными взглядами куртизанок, как бы расставляя сети дляулова по возможности всех устремленных на них вожделенных взглядов. Ярмарка в Нижнем Новгороде привлекает этих птиц-грабительниц из всех дурных мест России, да еще и из более отдаленных мест. Пароходы привозят их целыми стаями, им предоставляется специальный квартал. Ненасытный разврат желает своей добычи — более или менее свежего мяса.

Один из случайных контрастов, этих блестящих выдумщиков антитез, — нередко такой вот быстрый экипаж скользит рядом с мирной повозкой, запряженной косматой лошаденкой, прядающей головой под разноцветной дугой, которая везет патриархальное семейство — деда, отца и мать, кормящую грудью младенца.

Все более уплотняющаяся густая толпа задержала меня на время перед красивой церковью, в которой самым удивительным образом сочетались элементы немецкого рококо с византийским стилем. На красном фоне белым цветом выделялись орнаменты: яйцеобразные выступы, завитки, цветы, капустными листьями заворачивающиеся карнизы, консоли в форме салфеток, декоративные вазы и другие блистательные изобретения фантазии, а над всем этим возвышались совершенно восточного вида луковицеобразные купола. Выглядело это сооружение совсем как крыша мечети, водруженная над иезуитской церковью.

Среди полной неразберихи карет и людей, получая толчки со всех сторон, как вечером во время фейерверков на Елисейских полях, я наконец через какое-то время добрался до моста, ведшего прямо к ярмарке. Протиснуться на мост было и трудно и опасно. К счастью, настоящие путешественники, как и опытные капитаны, всюду умеют пройти если не со знаменем, то с лорнеткой в руках.

У моста возвышались мачты с разноцветными флажками, весьма похожими на венецианские штандарты, которые вывешивают у нас во время праздников. На каждом из флажков был изображен причудливый герб. На каких-то из них старательный живописец с явно ничтожным успехом пытался изобразить императора и императрицу, на других красовались двуглавые орлы, святой Георгий, потрясающий мечом, китайские драконы, леопарды, единороги, грифоны — одним словом, целый зверинец химер. Легкий ветерок развевал флаги, и в случайных складках материи все эти изображения самым неожиданным образом изменяли свой вид.

По обеим сторонам моста через Оку, вымощенного, как палуба парохода, брусьями, тянулись дощатые тротуары. Здесь текли толпы людей, а по проезжей части неслись повозки со скоростью, которая в России ничем не сдерживается. Но благодаря изумительной ловкости кучеров и удивительному послушанию пешеходов несчастных случаев не происходило. Река исчезла под огромным скоплением судов, в запутанном хаосе снастей. Поверх дрожек, телег, всякого рода повозок и пешеходов сразу бросались в глаза длинные казачьи пики. На казаков были возложены обязанности ярмарочной полиции, и они важно проезжали, сидя в высоких седлах на низкорослых лошадях. Шум стоял в общем сносный. В любом другом месте от такого стечения народа исходил бы невообразимый гомон, похожий на грохот морского прибоя. Обычно над таким огромным сборищем людей стоит словно туман шума, но толпа русских молчалива.

На другом конце моста виднелись вывески бродячих актеров и варварски намалеванные картины, изображавшие удавов, женщин с бородами, великанов, лилипутов, геркулесов, телят о трех головах. Под рисунками шли гигантские надписи русскими буквами, что в моих глазах придавало им еще большую экзотику и своеобразие.

Лавчонки грубых безделиц, мелкой галантереи, дешевеньких образов, пряников и зеленых яблок, кислого молока, пива и кваса тянулись справа и слева вдоль дощатой дороги. Сзади из них торчали балки, которые, видимо, забыли отпилить, что придавало им вид корзин, бока которых еще не были заплетены корзинщиком.

Я остановился перед лавкой, торговавшей сапогами и валенками — товарами специфически местного производства. Особенно привлекли мое внимание женские боты из белого фетра с розовыми или голубыми ленточками по краю, весьма напоминавшие обувь, которую у нас называют «после бала» и которую дамы надевают на свои шелковые туфельки, чтобы дойти до кареты, ожидающей у подъезда. Такие боты пришлись бы впору только Золушке на ее крохотную туфельку.

Ярмарка в Нижнем — это целый город. Ее длинные улицы скрещиваются под прямым углом и выходят на площади, центр которых занимают фонтаны. Деревянные дома вдоль улиц состоят из нижнего этажа, где размещаются лавки и магазины, и верхнего, выступающего со стороны фасада над первым и поддерживаемого сваями. Наверху обычно живет торговец и его служащие. Этот этаж и сваи, на которые он опирается, образуют перед витринами лавок крытую галерею, идущую вдоль всей улицы.

В случае дождя тюки товаров могут временно обрести там кров, а прохожие, оставаясь в безопасности от карет, рискуют лишь получить толчок локтем и могут сколько угодно выбирать товары или просто удовлетворять свое любопытство, разглядывая витрины.

По некоторым улицам можно выйти за город, на равнину, и странно тогда видеть вне территории ярмарки группы распряженных лошадей, стоящих у повозок, и людей, прикорнувших на каком-нибудь куске материи или на грубой шкуре. К сожалению, одежда этих людей больше изношена, чем живописна, хотя и обладает все-таки некоторым дикарским своеобразием: нет ярких тонов, только иногда то там, то сям мелькнет розовая рубаха. Если рисовать все эти лохмотья, из красок вполне хватило бы охры, жженой сиены, кассельской земли и битума. И все же эти кафтаны, тулупы, шнурки, завязанные крест-накрест вокруг ног, лапти, эти лица с желтыми бородами, худые лошаденки, чей умный глаз пристально посматривает на вас сквозь длинные космы всклокоченной гривы, могли бы живо заинтересовать художника. Ивон доказал это своими превосходными рисунками углем, расцвеченными несколькими мазками гуаши.

Такой табор может состоять, например, из сибиряков — торговцев пушниной. Шкуры животных, получившие очень приблизительную выделку, всего лишь необходимую для их сохранения, в беспорядке, мехом внутрь валяются на циновках. Ни о каком стремлении получше выставить товар говорить не приходится. Несведущий человек вполне мог принять его за обыкновенные кроличьи шкурки. Сами торговцы выглядят не лучше, а между тем здесь сосредоточены огромные суммы денег. Бобры, куницы, соболя, голубые сибирские лисы стоят фантастических сумм, перед которыми меркнет западная роскошь. Шуба из голубой лисы стоит 10 000 рублей (40 000 франков), воротник из спинки нещипаного бобра — 1000 рублей. У меня есть маленькая шапочка из бобра, за которую в Париже не дали бы и 15 франков, но которая снискала мне некоторое уважение в России, где ценят людей, одетых в меха. Она стоила 75 рублей серебром. Тысяча мельчайших подробностей, ускользающих от моего глаза, увеличивает или уменьшает стоимость пушнины…

На ярмарке в Нижнем Новгороде продавались во множестве так называемые предметы парижской роскоши. Это льстило моему патриотическому чувству, но скучновато все же было мне смотреть на такие товары, вместо того чтобы наслаждаться живописностью товаров местного производства. Разнообразные парижские пустячки вызывали ажиотаж, но по существу не они составляли серьезную торговлю на ярмарке. Здесь заключались огромные сделки: например, шел торг тысячами тюков чая, которые находились на пароходах на реке, а вовсе не на ярмарке, или продавались пять-шесть барок зерна стоимостью в миллион рублей, или поставлялась пушнина по таким-то ценам и вовсе при этом не была выставлена на ярмарке.

Таким образом, крупные сделки здесь невидимы для стороннего глаза. Местом для деловых свиданий служат чайные, которые обычно как бы прячутся за фонтанами для омовений, устроенными на мусульманский лад… Несмотря на принадлежность к разным национальностям и на разные языки собеседников, русский — единственный язык, на котором здесь изъясняются и заключают сделки. Сквозь невнятное бормотание общего разговора время от времени вдруг возникают понятные даже иностранцу сакраментальные слова «рубль серебром!».

Разные типы людей в толпе возбуждали во мне гораздо большее любопытство, чем вид лавок. Буквально наводняли ярмарку скуластые татары с прищуренными глазами и вздернутыми носами, какие обычно рисуют на профиле луны, толстогубые, желтолицые, с зеленоватыми тенями на выбритых висках, в ситцевых стеганых тюбетейках на макушке и коричневых кафтанах, перехваченных поясами с металлической отделкой». Также автор заметил значительное число иранцев, армян, но, к своей досаде, не обнаружил ни одного китайца.

Также француз был приятно удивлён общественными туалетами. «Теперь даже не знаю, каким бы воспользоваться переходом, чтобы рассказать кое-что еще: если совсем опустить эту подробность, картина ярмарки не будет полной. Не имея ни малейшего представления об их назначении, я давно уже замечал то здесь, то там на своем пути побеленные известью башенки, в которых были сделаны забранные в решетку или с резной дверцей глазки. В нижней их части в раскрытую настежь дверь виднелась уходящая под землю винтовая лестница. Были ли это караульные помещения, или подземные склады, или сокращающие дорогу переходы? Догадаться было невозможно. Наконец я попытался сойти вниз по одной из таких лестниц, и никто мне в этом не воспрепятствовал. Спустившись до конца по спирали лестницы, я увидел вымощенный плитами бесконечный коридор. Его своды терялись где-то в глубине. По одной стороне коридора шел ряд кабин без дверей.

В некоторых из них, видимо предназначавшихся для мусульман, были подвешены сосуды для омовений. Воздух и свет проходили через уже описанные мною глазки. Каждую ночь поднимались затворы и эти помещения промывались сильной струей речной воды. Это гигантское и необычное сооружение, может быть единственное в своем роде во всем мире, благодаря такой ассенизационной системе много раз изгоняло из этих мест холеру и чуму, а ведь в течение шести недель в году им пользуются более четырехсот тысяч человек. Построил эти помещения французский инженер господин де Бетанкур».

Также писатель посетовал, что на ярмарке запрещено курить, при этом на горящие перед иконами лампады правила противопожарной безопасности не расправлялись.

Следующий день я посвятил посещению верхней части Нижнего Новгорода. Из бельведера на внешнем углу Кремля, возвышавшегося над прекрасным публичным садом и выходившего на холм, покрытый массивами свежей зелени и извилистыми аллеями, посыпанными желтым песком, я открыл безграничную панораму, великолепнейший вид: по слегка волнистым равнинам, окрашенным в далях сиреневыми, перламутрово-серыми и голубовато-стальными тонами, широкими кольцами извивалась Волга, то темная, то светлая, отражая то лазурное небо, то тень облаков. На берегу реки с моей стороны глаз различал несколько домиков, отсюда они казались еще меньше, чем знаменитые нюрнбергские игрушечные деревни в коробках. Стоящие на якоре у берега суда походили на флот лилипутов. Все терялось, стиралось, таяло в безмятежной лазоревой шири ландшафта, немного печальной и напоминающей морскую безграничность. Это был поистине русский пейзаж.

Из книги А. Л. Катанского «Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год» о нижегородском духовном училище: «В 1847 году поступил я в Нижегородское духовное училище, во II класс, имея от роду 10 лет (поздненько, почему и окончил семинарию 21 года). Тогда духовные училища состояли из четырех классов (I, II, III и IV). Первый был, так сказать, приготовительным, в нем учили только читать и писать и, может быть, самым первым правилам грамматики. Первый и второй класс имели курс годичный, а третий и четвертый – двухгодичный. Первые два класса составляли приходское училище, третий же и четвертый – уездное…

Из лучших учеников IV класса, живших на квартирах, назначали в то время так называемых «старших», которые являлись как бы помощниками инспектора по наблюдению над такими же учениками того же класса, но худшими, а равно и над квартирными учениками других младших классов. Назначались они для надзора, для посещения квартир во время вечерних занятий учеников и для наблюдения за аккуратным посещением ими богослужений и чинного, группами, стояния их в храме. Таких «старших» было немало, человек пять-шесть; определены были районы их деятельности в зависимости от местности, где были их собственные квартиры; обыкновенно соединялось несколько приходов под одно старшинство; у меня, помнится, было четыре прихода, включая и мой (Сергиевский). Эти квартирные старшие в известное время подавали инспектору рапорты о том, все ли обстояло благополучно в их участках. Этого рода обязанности немало поднимали наш дух, льстили нашему маленькому самолюбию, и мы не без важности посещали ученические квартиры и ходили по церквам наших районов.

Но если быть квартирным «старшим» не лишено было приятности, то быть так называемым «нотатором» и, особенно, дежурным в классе положительно не доставляло никакого удовольствия. Несколько льстя самолюбию, то и другое сопряжено было с ответственностью и сопровождалось иногда неприятными последствиями.

«Нотаторы» были во всех классах училища. Они назначались также из лучших учеников и обязаны были перед приходом учителя спрашивать и выслушивать у порученных им учеников (обыкновенно пять-шесть), их же товарищей, ответы на заданный урок и затем отмечать степень их знания в особых листках условными знаками: sc., err., nt., ns. (то есть: знает, с ошибками, не всё, не знает). Нотатор, в свою очередь, подвергался тому же со стороны другого своего товарища. Понятно, как было трудно нотатору быть справедливым в оценке знания своих товарищей, не поддаться чувству дружбы, жалости, а иногда и искушениям в виде маленького подкупа сластями, булками и т. п. А между тем, неверная отметка в «нотате» грозила нотатору наказанием: самое малое – стояньем столбом или на коленях, а то и розгами, судя по строгости и темпераменту учителя.

Но самое неприятное было – дежурить по классу, то есть отвечать за порядок и тишину в классе. Наши училищные классы помещались в нижнем этаже здания семинарии, а в верхнем – были классы семинарии с квартирами ее ректора и инспектора. Когда шумели у нас в классах, слышно было по всему зданию, и по этому поводу к нам заглядывало нередко и семинарское начальство...

Обширный семинарский двор содержался также в порядке. На нем мы резвились, забавлялись играми: в камешки, в «чижа» и в лапту. Во дни рекреаций, – испрашиваемых учениками семинарии у их начальства (и непременно с пением слов: rogamus, rogamus, reverentissime pater Rector, recreationem) и простиравшихся и на нас, учеников училища, – иногда заставляли нас переносить дрова с семинарского двора в сараи. По большей же части мы или уходили отдыхать домой, или отправлялись в поле, близ Печерского монастыря, и туда же являлось и наше начальство и учителя, помнится, даже с некоторым угощением для нас (пряниками, орехами и т. п.).

Нравы и поведение учеников, как казеннокоштных, так и своекоштных, живших на квартирах, хотя и были грубоваты, но далеко не были похожи на те, которые рисуются в известных очерках бурсы Помяловского…

Отношение учителей к ученикам в нашем училище было, по тому времени, очень гуманное. Хотя порядочно нас секли, но жестоких, повальных порок у нас совсем не было. И вот доказательство: я ни разу не был наказан розгами».

Из книги британца Джеймса Ридли «Записки о поездке в Россию: Урал и Зауралье в 1897 году»: Восхитительный, производящий глубокое впечатление Нижний Новгород предстал перед нами днем. Рядом с пристанью по левую сторону реки, вплоть до крутых береговых склонов, расположены старинные татарские укрепления, а справа — судостроительные верфи, где на стапелях стоят будущие речные баржи и пароходы.

Плата за проезд по рекам в России на удивление очень низкая. Плавание от Перми до Нижнего Новгорода составляет 1 488 верст, или примерно 880 английских миль, занимает 4 дня и обходится крестьянину всего лишь в 5 шиллингов 2,5 пенса.

Во время плавания по реке мы взяли на борт несколько сотен крестьян с семьями, и провели с ними двое суток. Эти мужчины, женщины и дети сидели на корточках на палубе со своими узлами, неизменными медными самоварами и никуда не перемещались.

Разумеется, все мы с нетерпением хотели попасть в этот знаменитый город, главным образом в связи с ежегодно проходившей там ярмаркой, которая к моменту нашего прибытия уже завершалась. Поднявшись на холм и пройдя через Кремль, мы по широкому плавучему деревянному мосту пришли на место ее проведения.
Раньше мы думали, что она проходит в открытом поле под временными навесами, в балаганах и т. д., и рассчитывали встретить там похожих на цыган торговцев. Но оказалось, что ярмарка размещается на огромнейшем участке земли, состоит из расположенных под прямым углом широких улиц со стационарными магазинами и складами, великолепной православной церковью и прекраснейшей крытой галереей. На ярмарке, снабжающей товарами всю восточную Россию, естественно, можно приобрести все. Здесь торгуют русские, персы, армяне, китайцы, японцы и другие. На наружных дверях у русских магазинов всегда висит икона, а ночью после закрытия заведений она освещается свечами.

Для того, чтобы читатель понял значение этой ярмарки, скажу, что в 1881 году на ней было приобретено товаров на 24 020 000 фунтов стерлингов, хотя сегодня эта цифра вроде бы меньше. Ярмарка проводится с июля по сентябрь, ее ежегодно посещают 200 000 человек. Как повлияет на нее дальнейшее развитие сети железных дорог, можно только гадать.

Побывав на ярмарке и приобретя там сувениры, мы вновь пересекли реку на дрожках и остановились у кромки крутого берега, откуда фуникулер доставил нас к очаровательному ресторану, где мы чуть позже поужинали. До вечера еще оставалось немного времени, и поскольку нам был выделен электрический трамвай, мы решили на нем покататься. Не зная его маршрута, мы на большой скорости понеслись по улицам мимо больших частных домов и построек. Это было предместье, столь же крупное, как в английских городах. Как было бы хорошо в чужом и незнакомом городе залезть на крышу трамвая, ехать и смотреть по сторонам, ведь это самый удобный способ познакомиться с его основными улицами».

Подробное описание деловой жизни Нижнего Новгорода начала 20 века есть в мемуарах банкира Н. П. Полянского. В город он переехал по работе в 1909 году.

«Проводить целое лето в самом городе Нижнем-Новгороде не вполне приятно. Садов общественных нет. Единственно хорошее место прогулок-это Волжская набережная -"Откос". Но к вечеру, когда не так жарко и когда только и хочется погулять, так такая толкотня, а от шмыгающих автомобилей пыль, что противно делается. Публика в большинстве серая, в картузах и больших личных сапогах. Дамы в платочках и косыночках, с переполненными карманами семечек. Вся бульварная дорожка усыпана окурками и шелухой от этих семечек. Кое-где валяются пустые спичечные коробки. Бульвар этот на верхней набережной Волги очень красив. Вид на Волгу и на массу бегающих по ней пароходов, особенно нарядных вечером, когда они освещены электрическим светом с красными и зелеными на бортах фонарями, замечателен. Очень хорош вид и на деревню Бор, с синеющим вдали лесом и огромною площадью озер и лугов, с собранным в копны и стога сеном, запах от которого, если веет с заречной стороны небольшой ветерок, переносится на городскую сторону. Поэтично виднеются, очень только вдали, около и в средине леса, два - три купола заволжских сельских церквей.

Недурна также кленовая и липовая рощица, спускающаяся уклоном к воде почти по всему бульвару, и достаточно тенистая там, где когда-то помещался клубный павильон и где теперь площадка. Боковые дорожки от этой площадки напоминают, очень немного конечно, дорогу к беседке в Ореанде в Крыму. Очень красивое и благодарное это место в Нижнем-Новгороде. Оно так и напрашивается к устройству по склону к Волге дорожек и подсадке нарядных декоративных деревьев, с красивыми просеками в виде панорам на Волгу. Затем недостает большой широкой площадки для симфонического оркестра.. Да и мало ли чего недостает, и что можно было там устроить! Придет время, все будет. А пока, видно, публика Нижегородская в низах своих не ощущает в этом никакой надобности.

Просвещенный человек, Дмитрий Васильевич Сироткин в то время, когда был Городским головой, вздумал было распорядиться посадить вдоль бульвара молодых липок. И что же? Как ни старался он их сохранить, как ни укреплял колышками, как ни обвязывал обручами и поручал оберегать караульщикам - все липки чрез самое короткое время оказались сломанными. Меня удивляет также и то, - неужели из живущих в прекрасных домах, украшающих этот бульвар, не нашлось ни одного человека, который хотя немножко принял бы на себя труда убедиться из своего дома - кто виновник этих хулиганских безобразий? Нет, таких лиц в этих домах не нашлось, между тем они со временем пользовались бы одним из красивейших бульваров по всей Волге.

Одно из главных и любимых Нижегородцами времяпрепровождений - это трактирная жизнь. Само собою разумеется главной причиной этому - Нижегородская Ярмарка, когда каждый нижегородский гражданин и гражданка считают своей непременною обязанностию попользовать наслаждения, посидеть не один вечерок в каком-либо ярмарочном Эльдорадо, а то в одну ночь, переезжая из одного в другой, и во всех. Ресторанов на Ярмарке было много. В каждом из них оркестры, певички, певцы, цыганские и великорусские хоры, танцовщицы, фокусники, рассказчики и т.п. - Везде надо побывать и все посмотреть. Огромные залы ресторанов переполнены приезжей и Нижегородской публикой. Места за столиками берутся с бою.

Между столиками, с трудом лавируя с подносами, тарелками и длинными "меню" и программами артистических исполнений, шныряют с перекинутыми через плечо полотенцами озабоченные зоркие и ловкие половые. Одеты в белые русские рубашки, за исключением метрдотеля, одетого прежде во фрак, а теперь в смокинг, и несколько его главных помощников, точно также одетых в черное, как и он. Во всем видна система и умение вести дело. Публика в трактирах разнообразная, но со стороны трактирной администрации видимо всегда рассортированная. Даже и не такой опытный наблюдатель может это заметить по градусу согбенности спинного хребта метрдотеля и его помощников у того или иного столика.

Огромные стерляди, приготовленные по-русски или паровые с белым, с шампиньонами соусом, плавают на больших блюдах, или небольшие порционные стерлядки красиво лежат кольчиками. Графинчики пузатенькие, а то и с длинными горлышками высокие, скромно потеют от холодной Смирновской, старой Долговской, а также двойной очистки казенной водки. Неизменные "икра и балычок" на столе. Икра, что называется, зернышко к зернышку, подана в высокой, напоминающей перевернутую верхним концом к низу сахарную голову, из толстого белого стекла красивой банке. Разговоры ведутся негромко, так что с одного столика вы никогда не услышите того, что говорят на другом, стоящем рядом с вашим, столике. Поминутно идет чоканье и хлопанье пробок. Иногда, после удачного сальтоморталя хорошо сложенной танцовщицы, шутки юмориста-рассказчика, или после нежно спетого романса хорошенькой певички, разношерстная публика объединяется в своих душевных порывах и зал разражается рядом громких аплодисментов с разными выкриками одобрений.

Свободные певички между своими номерами слоняются в зале между публикою и подсаживаются, если нет возражений, к столикам. Пробочная пальба усиливается. Программы артистических исполнений на открытых сценах составляются так, чтобы чем ближе к концу вечера, тем нумера были бы интереснее. Следовательно, все выдающиеся артистки и артисты выступают к концу. Все это делается в тех расчетах, чтобы публика в ожидании лучших нумеров не торопилась бы к отъезду.

В отдельных кабинетах ярмарочных ресторанов идет своя жизнь. Кабинеты занимаются теми компаниями, которые желают провести время хорошо и приятно, и не на виду. Кутежи в этих кабинетах развертываются еще шире, чем в общих залах. Компания обычно в кабинетах своя, между собой не стесняющаяся. Слушается и смотрится только то, что нравится. Артистки и артисты приглашаются в кабинеты по выбору. Здесь очень и асто в плясовой вместе с танцовщицами участвует и сама публика. Бывают в этих кабинетах и вечера на особых основаниях... Но это для меня лишь по слухам. Ни на одном таком вечере быть мне не приходилось. Я на такого рода вечерах был бы лишним человеком и не на своем месте. Мог бы стеснить других и себя.

На общественных же Ярмарочных обедах бывал не один раз. Приходилось также с компанией перебывать в один вечер в нескольких ресторанах. Что делать, наше дело такое. Нельзя, другой раз, и в трактире не побывать. Только везде такт нужен и умение себя держать требуется. Купец по этой части очень чуток и всегда поймет, с кем дело имеет. Если себя перед ним уронить, то все к Вам уважение пропадет. Эта трактирная жизнь в Нижнем-Новгороде с окончанием Ярмарки продолжает тянуться длинной лентой и до будущей Ярмарки. Те же увлечения трактирными заведениями, но уже местными. Провинциальная жизнь во всех губернских городах создается или административными лицами, занимающими видные служебные положения и любящими общество, или же местным дворянством, сохранившим состояния и связи. Последнего в Нижнем нет, а если и есть несколько человек крупных положений, то эти лица бывают в Нижнем только наездами».

Из других наблюдений автора: «Надо знать исторический характер торгово-промышленной жизни города Нижнего-Новгорода. Как и везде, до проявления в России деятельности банков, существующих в нашей отсталой от всего мира родине всего лишь 60-70 лет, торговля в Нижнем Новгороде велась исключительно "на капитал". Векселей не знали, не знали и банков. Лишь тот мог быть купцом, у кого в сундуках хранились денежки. Всякий вел торговлю в пределах своего оборотного капитала. Кредиты допускались в исключительных случаях между собой и были для торговцев очень тяжелы. Когда же начали открываться банки, то торговать стало легче, но все же и банки на первых порах своей деятельности весьма долгое время были в руках своих распорядителей - крупных капиталистов.

Развитие торгово-промышленной жизни в Нижнем-Новгороде несколько десятков лет находилось в крайне тяжелых условиях, что, конечно, несмотря на все особенно благоприятные условия его экономического и географического положения, как города, находящегося в центре нашей многоводной системы, не могло не отразиться на его росте. После шумных Ярмарок, город для дела торговли "тихо опочивал". Все здесь дело в том, что город Нижний-Новгород много лет находился на трех китах, в лице крупнейших Нижегородских фирм: Николая Александровича Бугрова и двух братьев Башкировых (Яков Емельянович Башкиров и Матвей Емельянович Башкиров).

Все делалось в городе по их указке и с их одобрения. Стоило лишь кому-нибудь из средней руки купечества поднять голову и заговорить в Думе или на Бирже погромче, как сейчас же кто-либо из названных тузов поручал своим доверенным заняться в свое время ретивым молодцом. Ходу, конечно, ему уже нигде не давали. Названные крупные фирмы, ведя конкуренцию между собою в торговых делах, на общественном поприще всегда становились на одну точку. Г. Нижний-Новгород, следовательно, находился под гнетом капиталов крупных волжских фирм и, понятно, культурный рост его тормозился».

Согласно переписи 1897 года население Нижегородской губернии, к которой относился город, составляло 1 584 774 человека.

Точный возраст города неизвестен. Впервые в письменных источниках город упоминается в 1146 году в Ипатьевской летописи как Дебрянск. Название города Брянск, возможно, произошло от древнерусского слова Дьбряньск, образованного от слова дьбрь. Древнерусское слово дьбрь/дебрь означает горный склон, ущелье, ров, долина или низина, поросшие густым лесом и кустарником. При Петре I на Десне была заложена Брянская верфь, на которой для похода против Турции были построены суда Брянской флотилии. В 1783 году для изготовления осадной и полевой артиллерии был основан Брянский арсенал. В 1709 году город вошёл в состав Киевской губернии, с 1727 года в составе Севской провинции передан в Белгородскую губернию, а с 1778 года вошёл в новообразованное Орловское наместничество (с 1796 — губернию).

Интересное описание Брянска оставил 1870-х исследователь С. В. Максимов: «За две станции до Брянска выступил навстречу настоящий густой лес, в котором резко выделялась сосна, хотя и смешанная с другими видами лесных дерев Послышалось название селения и монастыря «Белые Берега», и в подкреплени слова в брянских борах стали обнаруживаться песчаные холмы «белого» песку...

Деревни около города тянутся по горе на четырёх - пяти верстах без всякого перерыва, и одна из них длиной на две версты. В подтверждение древнего обычая, вынуждавшего для взаимной защиты селиться кучей, здесь сельское население жмётся с одной стороны к воинствовавшему некогда укреплению города, с другой - к крепости Свенского монастыря, до сих пор сохраняющего четыре крепкие башни.

Город Брянск, раскинутый по покатостям хребта и по подолу реки Десны, со множеством церквей, представляет действительно такую картину, которой можно залюбоваться. Она привлекательна начиная с того места, где выступает из горного узла первая гора с Петровским женским монастырём, оканчивая той горой, которая выше и круче других, находится уже в грех верстах от города и увенчана одним из древнейших русских монастырей - Свенским.

Под горами вьется извилинами довольно широкая, оживленная судами и криками сплавщиков, Десна. За ней расстилается великолепная огромная равнина с роскошными пойменными лугами. За лугами тянутся иные леса, в которых нельзя не заметить видимой силы растительности, как в дубках, липах и ракитах, так и в соседях их - соснах и елях...

Дерева так много, что им совсем не дорожат: по улицам города Брянска валяются щепы и гниющие бревна без всякого внимания и призора. На городских мостах перила и накаты из толстых брёвен, комнатные столы из толстых брусьев...

Резко бросается в глаза, даже на брянских площадях, обилие свиней - обитательниц города, окруженного дубовыми рощами. В продаже много дичи и, между прочим, вкуснейшая из них, лакомый кусочек - молодые тетерки, по 25-35 коп. пара.

Городские улицы вымощены камнем, и его вообще такое множество, что оно после черноземной степи резко бросается в глаза...

Главная биржа для торговли пенькой изо всех полесских местностей собирается около 1 октября в трёх всрстах от г. Брянска при Свенском монастыре, во время ярмарки, когда производятся самые значительные сделки по продаже и покупке. Состоявшимися здесь сделками во весь год до следующего урожая руководят торговцы. Кроме закупа самими торговцами в ближайших местностях, пенька по зимам свозится на многочисленные еженедельные базары. В закупах принимают наибольшее участие городские торговцы и в особенности евреи, покупая на пуды и перепродавая товар различным капиталистам на берковцы (русская мера веса в 10 пудов, равная 163,8 кг.).

Уже в городе Брянске на базаре, подле нижнего собора, преобладает белая магерка - классический белорусский колпак или низенькая шляпа без полей, и та коротенькая и узенькая свита, которая отличает белоруса от малоросса. Замечается впрочем здесь некоторое стремление приблизить форму головного убора к форме великорусской шляпы (тулья не так узка кверху, пониже и пошире, как и указано на нашем рисунке) и выделиться от коренных Белорусов черными и коричневыми (некрашеными) свитами, Впрочем, в последнем отношении большая смесь: либо при белом колпаке серая свита, либо тот и другая серые, как признак того, что брянский базар стоит на рубеже и тут еще не окончен спорь из-за наряда (в особенности головного), составляющего во всяком случае один из существенных этнографических признаков».

Сохранилась интересная статистика о жителях города в 1867 году. На тот момент Брянске проживало 13 881 человек, в том числе 7 289 мужчин и 6 592 женщины. Большая часть брянцев относилась к мещанскому сословию — 4 078 мужчин и 4 234 женщины. 16 мужчин и 9 женщин – потомственные почётные граждане, а одна женщина – личная почётная гражданка. К купеческому сословию относились 634 мужчины и 534 женщины. 64 мужчины и 69 женщин были потомственными дворянами. Личное дворянство – 73 мужчины и 79 женщин. 106 мужчин и 114 женщин приписано было к духовному сословию православного вероисповедания. Кроме того, в Брянском женском Петропавловском монастыре числилось 180 монахинь и послушниц. В городе проживали 464 крестьян «разных наименований» (государственных, временно обязанных и т. п.). В городе и его окрестностях насчитывалось 1 612 офицеров, военных чиновников и солдат регулярных воинских частей, 148 нижних чинов, пребывающих в бессрочном отпуске, 250 отставных нижних чинов, 77 солдатских сыновей и кантонистов и 1 119 солдатских жён и дочерей. Наконец, в 1867 г. в Брянске проживали четверо иностранных подданных: мужчина и три женщины, а также 9 мужчин и 7 женщин неопределённого сословного статуса. Православными числились 13 627 человек. 150 мужчин и 40 женщин были католиками, 12 мужчин и 13 женщин были протестантами, 17 мужчин и 12 женщин принадлежали к иудаизму. Тогда же в Брянске жили один старовер и один мусульманин.

В 1873 году возникло Акционерное общество Брянского рельсопрокатного, железоделательного и механического заводов. С появлением железной дороги город стал быстро расти и развиваться.

В 1875 году в городе случился страшный пожар. Вот что писал об этом происшествии «Орловский вестник»: «16-го июля, около 7 часов утра, при сильном ветре, в г. Брянске вспыхнул пожар, продолжавшийся весь день, несмотря на всевозможные меры, принимавшиеся к прекращению его. Г. Мальцев и Губонин также прислали на помощь для тушения пожара до 500 человек фабричных и пожарные инструменты. Точных сведений о причиненных этим пожаром убытков, пока не получено; но достоверно можно считать не менее 500 домов сгорели до основания и, сверх того, пять церквей, в том числе старый и новый собор. Вообще выгорела лучшая часть города, с магазинами, гостиницами ит. п. Прибывший в г. Брянск в тот же день г. Вицегубернатор В. И. Дьяконов, открыл под своим председательством комитет пособия погоревшим. На первоначальные расходы брянская городская дума выдала комитету 3000 р.; члены комитета собирают пожертвования. Из Карачева высланы 14000 калачей для раздачи погоревшим, вчера из Орла также посланы печеный хлеб, булки и другие съестные припасы. Главное здание арсенала едва могли защитить от огня».

А вот что писал о Брянске «Орловский вестник» в 1889 году: «Редкий город так придерживается поговорки «хоть есть нечего, так жить весело», как Брянск. Кругом жалобы на безденежье, полный застой в делах, крушения банков, заводов, а живут, как говорится, «во всю». Наружность города рекомендует его плачевное материальное положение и еще с1875 г, со дня разрушительного пожара, кое- где остались еще его следы: развалины домов, не поправленных и не отстроенных, производящих тяжелое впечатление, но видно не на брянцев: у них два клуба, каток, опереточная труппа, словом - в другом губернском городе того не встретишь. Клубы военный и местный долго соперничали между собой: соединялись, разъединялись, но, в конце концов, военный осилил и поместился в нарочно выстроенном на этот предмет Свенским монастырем доме, совсем убив местный клуб, построенный очень немногими не военными завсегдатаями. Обстановка этого захудалого клуба ничем не отличается от дюжинного трактира; как и чем влачит он свое существование, едва ли он сам себе дает отчет.

Зато военный живет бойко. Он охотно посещается особенно туземками и многие из них стали уже в ряды "военных дам"; много еще и кандидаток, чающих быть ими. Словом - бог брачных уз Гименей "здесь правит бал", говоря словами из "Фауста". Только не всегда он опутывает своими узами, — видно спрос не так велик, — и бывали трагические случаи неудавшейся погони, а затем чахотка и смерть... Каток на десне - с военной музыкою, конечно - приманивает любителей и любительниц конькобежного спорта. Здесь также собирается публика подышать морозным воздухом, послушать нестройный хор музыки, утешающий самими заурядными польками и вальсами слух брянцев, и поглазеть на малоискусных конькобежцев. Театр, оперетка... но это что-то такое, о чем даже здесь не говорят. Поэтому обойдем и мы их молчанием, — достаточно того, что в Брянске есть и то и другое.

Наружный порядок и состояние города заставляют желать много, много лучшего. Днем по улицам рискованно ходить от коровьих и свиных митингов, а поздно вечером - от нападений "недобрых людей" и, к стыду, в этом упражняются совсем не обыкновенные босяки... Набеги на кладовые и погреба и очистка их- дело обыкновенное. Брянские ночные башибузуки до того смелы, что изловчаются даже сводить коров со двора, что и случилось в доме одного священника, а запоздавший подпрапорщик защищался шашкою от нападающих. Прекрасный пол и подавно ничем не застрахован от наглых и площадных выходок со стороны наших ‘башибузуков. У нас сильно поговаривают о каких-то скандальных историях, сопровождавших обед и танцевальный вечер, устроенные на прощанье перед отъездом отсюда одного из железнодорожных деятелей».

Из «Орловского вестника» за 1889 год: «Наши торговцы-краснорядцы в последнее время очень жалуются на упадок торговли. И неудивительно: у жителей нашего города лишних доходов и заработков нет и нарядов покупать не на что, что торговцев же у нас все прибавляется. Бывшие приказчики делаются хозяевами и начинают дело с каких-нибудь сотен, много с тысячи рублей. Солидных мануфактурных магазинов у нас только два, которые существуют недавно. Второстепенные магазинчики существуют у нас во времени открытия брянского рельсового завода, благодаря которому хозяева магазинов сколотили малую толику и тем упрочили свое будущее. Брянский завод (находящиеся в 7 верстах от города) до прошлого года не мало помогал нашим торговцам, особенно краснорядцам. Ежемесячно, во время раздачи жалованья рабочим, они приезжали для торговли в течение двух дней, с разрешения конторы, в помещениях, специально устроенных для этого на счет конторы, за что и платили конторе изрядную сумму. Но контора, по-видимому, не интересовалась доходом с торговцев и стала расширять торговлю в своих магазинах. До прошлого года в заводе были два постоянных хороших магазина гг. Смирновых, но в начале прошлого года контора приказала этим торговцам убраться с завода, а помещения их отдала некоторому Циммерману, торгующему теперь решительно всем: и рыбой, и картофелем, и готовым платьем, и всевозможной обувью. До прошлого года контора завода никому не разрешала открывать питейных заведений в заводе, во избежание пьянства, а Циммерман с июля прошлого года открыл здесь и огромное питейное заведение, и несколько лавочек в различных частях завода».

Из «Сельского вестника» за 1894 год: «Пчеловодство в Брянском уезде, Орловской губ., весьма развито; этим промыслом занято почти все сельскохозяйственное население губернии. Здесь уцелело даже бортевое пчеловодство, в так называемом "Полесье", т. е. в лесах, начинающихся за Десной, к Жиздринскому уезду. Борти устраиваются на деревьях, преимущественно в лиственных лесах. Каждое селение, кроме бортевого пчеловодства, занимается и пасечным; в каждой деревне можно насчитать по нескольку пчеловодов; в каждой деревне можно насчитать по нескольку пчеловодов; есть пчеловоды, имеющие сотни колодок пчел. К сожалению, пчеловодство ведется между крестьянами по-старинному. Почти у всех крестьян пчелы помещаются в колодах, а ящикам крестьяне не доверяют. При малоземельи пчеловодство служит здесь большим подспорьем. Занимаются пчеловодством и помещики, среди которых немало образцовых пчеловодов. В последнее время пчеловодство начинает быстро распространяться и среди духовенства. Брянское земство давно уже сознало пользу пчеловодства и оказывает большую поддержку открытой в Брянском уезде образцовой пасеке».

Из «Орловского вестника» за 1898 год: «Базары, бывающие у нас еженедельно два раза - по пятницам и воскресеньям, привлекают из уезда массу крестьян и отличаются, в особенности воскресные, своей многолюдностью, между тем как местоположение самой базарной площади крайне неудобно, вследствие своей узости и растянутости в длину, что особенно дает себя чувствовать на конной. Здесь, при всем старании блюстителей порядка, установить его очень трудно, что и ведет иногда к большим неприятностям, так как люди и лошади здесь смешиваются в какую-то беспорядочную массу. Кроме того, не мешало бы сюда заглядывать и членам общества покровительства животным, о котором мы ‘упоминали только вчера, так как обращение подпивших хозяев с своими лошадьми слишком непозволительное. На наше замечание вчера одному из крестьян, бившему палкой лошадь по ногам для того, чтобы показать свою удаль или ради какого-то дикого удовольствия, мы получили ответ: "Моя лошады Хочу бью, хочу убью, а ты купи, а тогда и жалей"».

Из «Орловского вестника» за 1898 год: «Вчера нам доставлен одним из наших местных обывателей кусок французской булки с запеченной в ней недокуренной папиросой из махорки. Булка была куплена, по словам лица, доставившего нам ее, в лавке г. К., что на Комаревской улице. Сам же К. забирает булки по заборной книжке из булочной господин на В. Следовало бы содержателю получше следить за своими пекарями и помнить, что страдают не только его репутация, а и брянские обыватели, принужденный есть такую дрянь. На этих днях, как нам стало известно, был сделан осмотр полицией этой булочной, и все было найдено в порядке».

В 1840 году в Брянске 8200 жителей. В 1897 году – уже 24500, в 1913 году – 32100

Другие города цикла:

Астрахань

Баку

Барнаул

Батум

Бузулук

Владикавказ

Владимир

Воронеж

Дербент

Екатеринбург

Иркутск

Казань

Киев

Минск

Одесса

Орёл

Оренбург

Пенза

Пермь

Петровск (Махачкала)

Пятигорск

Самара

Саратов

Симбирск

Смоленск

Ставрополь

Ставрополь на Волге (Тольятти)

Таганрог

Тамбов

Тифлис

Томск

Тула

Царицын (Волгоград)

Челябинск

Ярославль