Куб. Часть седьмая⁠⁠

Дед разбудил меня на следующий день ещё до рассвета. Дом дышал шумно и влажно, будто стены его напитались ночной сыростью. Луна висела низко, пробиваясь сквозь мутные стёкла, словно глаз древнего божества, что следит за нами с небес.
- Час настал, - сказал Абрахам. Его голос был тихим и вкрадчивым, но звучал так, как если бы исходил не только от него одного.
Мы зажгли свечи. Их свет был не жёлтым, а бледным, почти бесцветным; казалось, что пламя питается не воском, а самим воздухом. Дед держал в руках кожаный мешочек, из которого доносился едкий запах соли, морских водорослей и чего-то металлического, ржавого. Он высыпал содержимое на пол у лестницы: мелкие кости, поблёскивающие кристаллы соли и плоские камни с резными символами, похожими на рыбу и глаз одновременно.
Он прошептал слова на языке, которого я не знал, и воздух сразу изменился. Пламя свечей вытянулось, а тени на стенах зашевелились, будто стремились к лестнице вниз.
- Не смотри им в лицо, - предупредил дед, в его глазах горел тот же огонь фанатика, что и вчера. - Но слушай. Всегда слушай.
Я взял с собой этот дневник, словно он мог служить щитом. Сердце билось так громко, что я боялся - оно вырвется наружу, сломав мне ребра, и скатится вниз по ступеням лестницы.

Мы начали спуск.
Подвал встретил нас запахом сырости и ржавчины. Каменные стены блестели, словно покрытые потом, а ступени уходили значительно глубже, чем я помнил раньше. Я был уверен, что этот подвал не мог быть таким просторным и глубоким, находясь под старым домом, но он тянулся вниз, всё ниже, словно лестница вела не в землю, а в саму дьявольскую утробу.
Свечи дрожали. Я заметил, что огонь их горел противоестественно: мы спускались вниз, но пламя не колыхалось кверху, а будто тянулось к окружающей нас темноте.
На полу в неровном свете появились линии из соли, выложенные в круги и спирали. Они светились в полумраке, и каждый раз, когда мы переступали через очередной круг, я ощущал толчок в груди, как удар сердца чужого, но теперь находящегося во мне.
В центре подвала стоял он.
Куб.
Теперь был больше, чем в моих воспоминаниях - или мне так казалось. Его поверхность переливалась оттенками морской воды, от зелёного до чёрного, и казалось, что внутри него шевелятся тени. Символы на его гранях светились, как угли, посыпанные золой.
Я не мог отвести взгляда.
Дед поднял руки, и голос его зазвучал громче, заполняя собой своды подвала:
- Ph’nglui mglw’nafh…
Я не знал этих слов, но они завибрировали в моём теле, в костях, в крови. Артефакт отозвался низким гулом, и стены задрожали. Влага капала с потолка, но капли падали не вниз, а по направлению к Кубу, и к камням вокруг него, словно вода притягивалась невидимой силой.
Это был не подвал, совсем нет. Это были врата.
Помню, я сжал дневник так крепко, что ногти впились в кожаную обложку. Держать его там, среди шёпотов и теней, казалось безумием - но именно это придавало мне силы. Если мои слова переживут меня, быть может кто-то узнает, что происходило в Мискатонике.
Дед обернулся. Его лицо было озарено светом Куба, и в глазах его плескалось море.
- Чарли, - сказал он. - Смотри. Они уже здесь.
И я увидел.
Из глубин граней, из переливов воды и тени начали проступать лица. Одни были подобны рыбам, другие - людям, но искажённым, с выпуклыми глазами и длинными перепонками между пальцами. Они смотрели на меня, не мигая, и в каждом их взгляде сквозило обещание.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты тянулись вечность.
Лица в глубинах Куба шевелились, переливались, менялись, словно вода скрывала целый народ, ожидающий своего часа. Одни из них улыбались, другие корчили гримасы, третьи смотрели так пронзительно, что я ощущал жгучую боль в глазах и поспешно отводил взгляд.
Но дед не отводил. Он стоял перед артефактом с раскинутыми руками, и его губы не переставали говорить. Слова уже не походили на заклинания: они звучали как песня, как древний гимн, ритм которого совпадал с гулом, исходящим из глубин Куба.
Я почувствовал, как меня тянет вперёд. Не просто любопытство - неодолимое притяжение, словно тёмные силы, исходящие от каменной массы, навеки вплелись в мои жилы. Я сделал шаг. Потом ещё один.
- Ближе, - сказал дед, даже не повернув головы. Его голос был низким, вибрирующим, в нём чувствовалось ликование. - Не бойся. Ты - его кровь. Он узнаёт тебя.
Я хотел возразить, но не смог, поскольку увидел, как грань Куба чуть дрогнула, и из неё выступила капля жидкости - тягучая, прозрачная, словно слеза. Она скатилась по его поверхности и упала прямо на каменный пол у моих ног.
Я наклонился и увидел, что капля сияет изнутри мягким светом, и в её глубине шевелятся крошечные очертания - будто целый мир заключён в этой капле. Сердце моё забилось быстрее, дыхание стало неровным. Я протянул руку.
- Да, - нетерпеливо прошептал дед. - Возьми её.
Но в ту же секунду из глубины Куба донёсся новый звук. Не пение и не гул, а шёпот. И я понял, что этот шёпот исходит не снаружи, а внутри моей головы.
«Не бери. Смотри глубже.»
Я отпрянул, ударившись плечом о постамент. Дед резко повернулся ко мне, и глаза его сверкнули ярче солнца.
- Ты слышишь их! - закричал он с восторгом. - Чарли, ты слышишь!
Я сжал дневник, не зная, что вернее: страх или безумное восхищение, что переполняло деда и теперь грозилось захлестнуть и меня.

Куб снова задрожал. Вибрация прошла по полу, стены подвала протестующе застонали, и сверху посыпалась пыль. Пламя свечей синхронно дрогнуло и выросло, но они не погасли.
Я заметил, что символы на камнях под нашими ногами ожили. Линии соли светились так ярко, будто под ними тлела раскалённая медь. Спирали, выложенные дедом, начали медленно вращаться, словно кто-то невидимый проворачивал их изнутри.
Я не выдержал и отступил назад.
- Что ты сделал? - выдохнул я.
Дед улыбнулся, и улыбка его была безумной, буквально расколотой от неистового восторга.
- Я открыл дорогу. Теперь они - откроют нас.
Он шагнул ближе к Кубу и коснулся его ладонью. Камень ответил - не треском, не светом, а дыханием. Я почувствовал, как воздух в подвале поплыл навстречу артефакту, втягиваясь в него, как в легкие существа, что готовилось сделать свой первый вдох. И в тот же миг мне показалось, что и моё дыхание тоже вырывается наружу против моей воли, что сердце пропустило удар, будто отданное чужой силе.
Я зажмурился, но в темноте стало еще хуже. Там, за закрытыми веками, я видел бездну. Водные глубины, в которых клубились тени, переплетённые с лицами, чертами - отчасти человеческими, отчасти чуждыми. Они звали меня по имени.
Дед продолжал петь. Его голос сливался с низким, вибрирующим гулом Куба, становясь то мощным, как раскат грома под водой, то высоким, как свист морского ветра в расщелинах скал. Символы на полу вращались быстрее, их свет заливал подвал мертвенно-бледным сиянием.
Я пытался отступить к лестнице, но воздух стал вязким, словно кисель, и каждый мой шаг давался мне с невероятным усилием. Свечи, расположенные вдоль стен, вспыхнули еще сильнее, и пламя их вытянулось в тонкие столбы, упершиеся в потолок.

Куб застонал. Это был не звук, а вибрация, проходящая сквозь кости. Его поверхность дрогнула, и одна из граней будто растворилась, обнажив глубину, наполненную движением. Там, в темно-зелёной мгле, мелькали силуэты - сотни, тысячи, тянущие к нам длинные перепончатые руки.
- Смотри! - крикнул дед, вытягивая ко мне руки, его лицо было залито бледным светом. - Они принимают тебя!
И в тот миг я понял, что пение его изменилось: теперь он произносил моё имя. Ритмично, настойчиво, не как заклинание или мантру. Как жертвоприношение.
«Чарли… Чарли… Чарли…»
Мир покачнулся. Пол ускользнул из-под ног, и я едва не упал в светящийся круг соли, замыкающий пространство вокруг артефакта. Мне показалось, что стоит пересечь его - и я окажусь уже не здесь, а там, в тёмных глубинах Куба, среди шепчущих теней.
Я вцепился в дневник, единственную мою связь с реальностью, в который я записывал все свои мысли и впечатления, начиная с самого приезда в Мискатоник, и ощутил, как страницы его дрожат, будто тоже хотят сказать свое слово.
- Ты избран, - произнес Абрахам. Его голос был торжественным и мрачным, как удар церковного колокола. - Сегодня ты войдёшь туда, куда я лишь приоткрыл дверь.
Куб засветился ярче, символы вспыхнули ослепительным светом. Из его глубины вырвался крик - не человеческий, не звериный, но такой, что кровь застыла в жилах.
Я закрыл глаза, как никогда раньше осознав, что эта глава моей жизни закончилась. Начиналась новая - и вряд ли она принадлежала мне самому.