Это перевод истории с Reddit

Все началось вчера утром. Мы с двумя приятелями планировали трехдневный поход в самую глушь заповедного первобытного леса. Хотелось убраться подальше от города, остаться без связи и просто идти вперед. Мы ехали шесть часов, пока асфальт не сменился гравием, а гравий — грунтовой дорогой. Машину оставили у начала тропы, прямо рядом с небольшой бревенчатой сторожкой лесничего.

Когда мы затягивали лямки рюкзаков, из домика вышел рейнджер. Это был пожилой мужчина в безупречной зеленой форме и широкополой шляпе. Улыбнувшись, он подошел и попросил предъявить разрешения на пребывание в заповеднике. Мы протянули бумаги. Он изучил документы, сверил наши имена со списком на планшете и вернул разрешения.

— Маршрут у вас серьезный, — сказал рейнджер, указав на карту, которую держал мой старший друг. — Вы направляетесь в самый старый сектор парка. Кроны там смыкаются намертво. Темнеет рано, так что лагерь разбивайте засветло, не затягивайте до вечера.

— У нас есть налобные фонари, — ответил старший. — Сегодня планируем уйти как можно дальше.

Рейнджер кивнул, но его лицо тут же стало серьезным. Он скрестил пальцы и прислонился к деревянным перилам крыльца.

— Мне нужно предупредить вас о главном правиле этого сектора, — произнес он. Тон его оставался сугубо деловым, но стал предельно строгим. — Чем дальше в долину, тем чаще вам будет попадаться одна особая порода деревьев. Они огромные, а кора у них угольно-черная. Выглядят так, будто обгорели в пожаре, но это их естественный вид. Это редчайший, вымирающий вид флоры, и они невероятно ранимы.

— Мы их не тронем, — пообещал я.

— Я должен сказать со всей определенностью, — продолжил рейнджер, глядя каждому из нас прямо в глаза. — Никогда не касайтесь топором деревьев с черной корой. Не рубите, не вырезайте на них свои инициалы, не пытайтесь пустить на дрова. Нужен костер — собирайте только валежник с земли. Всем понятно?

— Разумеется, — отозвался второй мой друг. — Мы уважаем правила парка. Только валежник с земли. Черные деревья пальцем не тронем.

— Вот и отлично, — снова улыбнулся рейнджер. — Хорошего похода, парни.

Мы сошли с натоптанной тропы и углубились в чащу. Идти было тяжело: крутой подъем, под ногами — переплетения толстых корней и живые камни. Чем дальше мы продвигались, тем древнее казался лес. Стволы становились все шире, а ветви над головой переплетались так плотно, что полностью скрыли синее небо.

Около полудня мы увидели первое черное дерево.

Рейнджер не преувеличивал. Исполин в три обхвата, с глубокой матовой корой глубокого черного цвета. Он резко выделялся на фоне привычной буро-зеленой палитры леса. По мере спуска в долину их становилось все больше. Они высились среди обычных сосен и дубов, точно траурные колонны.

Мы шли еще часа четыре. Сил не осталось, пот лил градом, хотелось только одного — упасть. Найдя ровную поляну у небольшого ручья, мы решили разбивать лагерь.

Пока раскатывали палатки, погода резко испортилась. Воздух мгновенно остыл. Темно-серые тучи заволокли небосвод, и хлынул яростный ливень — вода пошла сплошной стеной, вымочив нас до нитки за считаные секунды.

Кое-как поставив палатки, мы забросали внутрь вещи и скрючились в нейлоновых убежищах, дрожа от холода в мокрой одежде. Шторм бушевал два часа. Он хлестал по тентам и превратил стоянку в грязное болото.

Когда дождь наконец утих, солнце уже садилось. Лес погрузился в глухие, ледяные сумерки.

Мы выползли наружу. Зуб на зуб не попадал. Смеркалось, температура стремительно падала, а мы были насквозь мокрые. Нужно было срочно разводить костер, чтобы высушить вещи и не подхватить гипотермию.

— Разойтись и искать валежник, — скомандовал старший, заикаясь от холода. — Ищите под кустами, там может быть сухо.

Минут двадцать мы прочесывали окрестности. Бесполезно. Шторм пропитал влагой каждую щелку. Любая ветка на земле размякла и превращалась в мокрую кашу, стоило только попытаться ее сломать.

Второй мой друг вернулся к палаткам с небольшим туристическим топориком в руке. Злой, замерзший и в край измученный.

— На земле ничего сухого нет, — процедил он, сжимая топорище. — Все пропиталось водой. Мокрую кору мы не разожжем.

— Надо искать дальше, — возразил я. — Может, под тем скальным навесом у ручья?

— Нет, — отрезал он и указал топором на край поляны. — Я околел. Нам нужна сухая древесина изнутри ствола.

Он указал прямо на массивное черное дерево, стоявшее всего в десяти метрах от наших палаток.

— Рейнджер ясно сказал не трогать их, — я сделал шаг вперед, преграждая ему путь. — Это охраняемый вид. Нас оштрафуют на бешеные деньги.

— Плевать мне на штраф, — огрызнулся друг и оттолкнул меня. — Я не собираюсь сегодня замерзнуть насмерть. Дерево огромное. Если отрубить щепку сбоку, оно не загнется, зато внутри все сухое. Я сделаю это.

Я попытался схватить его за плечо, но он вырвался. Подойдя вплотную к огромному черному стволу, он высоко замахнулся и со всей силы всадил топор в дерево.

Стальное лезвие глубоко вошло в черную кору.

Друг кряхтя потянул топорище вниз, чтобы отщепить кусок. Лезвие с треском выскочило наружу.

И из надруба хлынула густая кровь.

Настоящая человеческая кровь, темная, багровая жидкость. Она ручьем потекла из раны, пачкая черную кору и собираясь лужицей на выступающих корнях. Воздух мгновенно пропитался тяжелым металлическим запахом меди.

Друг выронил топор в грязь. Он отшатнулся, тупо глядя на свои ладони, усыпанные красными каплями.

— Что ты наделал?.. — прошептал старший, отступая назад.

Лес изменился в ту же секунду. Все звуки разом стихли. Перестали трещать сверчки. Смолкли лягушки в ручье. Ветер улегся полностью. Тишина стала абсолютной, давящей на барабанные перепонки.

И эту тишину нарушил громкий треск. Он донесся из кроны прямо над раненым деревом.

Мы задрали головы.

Что-то сорвалось с верхних ветвей. Оно рухнуло на землю с тяжелым, глухим стуком и замерло на корточках среди грязных корней.

Это существо нарушало все законы биологии. Нижняя часть тела напоминала оленью: выгнутые назад суставы, жесткая бурая шерсть и острые раздвоенные копыта. Но верх был совершенно иным. Непропорционально вытянутое, бледное, лишенное волос туловище походило на тело истощенного голодом человека. Невероятно длинные руки заканчивались кистями с вытянутыми многосуставчатыми пальцами.

Но страшнее всего была голова. Ее венчали огромные, раскидистые, изломанные оленьи рога, но само лицо представляло собой абсолютно гладкий кусок бледной кожи. Ни глаз. Ни носа. Единственной деталью была широкая вертикальная щель, которая приоткрылась, обнажив ряды плоских, перемалывающих зубов.

Существо выпрямилось. Оно возвышалось над нами, в нем было не меньше двух с половиной метров роста. Тварь повернула слепое лицо к кровоточащему стволу. Протянув длинную руку, она коснулась пальцами красной жидкости.

Затем вскинула голову к небу и издала звук. Это было похоже на искаженный, скрежещущий вой сирены, полный первобытной ярости.

— Бежим! — заорал я.

Мы бросились врассыпную. Паника начисто выключила мозг. Я несся сквозь темную чащу, вслепую продираясь через колючие кусты и низкие ветки. Сзади слышался тяжелый треск — тварь ломилась следом.

Я нырнул за огромный, поросший мхом валун, упал на живот и вжался лицом в сырую землю. Затаив дыхание, я пытался унять бешено колотящееся сердце.

Приподнявшись над папоротниками, я глянул в просвет. Метрах в пятидесяти слева бежал мой старший друг. Он споткнулся о корень и тяжело рухнул на четвереньки.

Существо замерло посреди поляны. Но когда друг упал, под его ладонью с треском переломилась сухая ветка.

Голова твари мгновенно дернулась на звук. Поймав направление, она упала на все четыре конечности и с ужасающей скоростью рванулась к моему другу.

Тот вскочил и припустил глубже в чащу, уводя монстра за собой. Я понимал, что бежать нельзя. Вся земля была усыпана мокрыми листьями и сучьями. Стоит мне шевельнуться, и тварь услышит меня, выследит и убьет. Нужно было где-то спрятаться.

Я оглянулся на лагерь. Кровоточащее черное дерево по-прежнему стояло на месте. И тут я заметил широкое темное дупло у самого основания ствола, скрытое между двумя мощными корнями. Дерево внутри было полым.

Я пополз на животе, двигаясь мучительно медленно, чтобы не издать ни звука. Преодолев грязь, добрался до корней и протиснулся внутрь черного ствола.

Внутри дерева царила кромешная тьма. Воздух густо пах засохшей кровью и застарелой землей. Места было в обрез — едва хватило, чтобы сесть, подогнув ноги.

Я прислонился спиной к изогнутой деревянной стенке. Сместив центр тяжести, я задел рукой что-то холодное и металлическое, лежавшее на земле.

Я резко отдернул пальцы. Какое-то время сидел неподвижно, прислушиваясь к далекому треску в лесу. Тварь была далеко, она преследовала моего друга.

Достав из pocket телефон, я включил фонарик и тут же намертво зажал линзу пальцами, оставив лишь крошечную щелочку для света.

Я направил этот тусклый луч себе под ноги.

В грязи лежал охотничий нож. Лезвие сильно поржавело, а деревянная рукоять была обмотана полусгнившей кожей. Я осторожно поднял его. На торце рукояти были глубоко вырезаны три буквы. Инициалы.

Я узнал их мгновенно. Точно такие же буквы были выбиты на бейдже рейнджера, который встретил нас у начала тропы.

Я снова посветил вниз. Там, где только что лежал нож, из земли виднелось что-то круглое и белое.

Свободной рукой я смахнул рыхлую почву.

Это был человеческий череп.

Кость потемнела от земли, окрасившись в бурый цвет. Я в ужасе уставился на него. Прямо посреди лба шла глубокая, ровная трещина. Кость была буквально разрублена пополам.

Я поднес ржавый нож к черепу и приставил лезвие к трещине. Ширина и толщина обуха идеально совпали с характером повреждения.

Снаружи раздался тяжелый хруст.

На корень наступило копыто.

Тварь вернулась.

Я мгновенно погасил экран, и мир снова погрузился во тьму. Зажав рот и нос обеими руками, чтобы сдержать дыхание, я зажмурился.

Существо медленно ходило вокруг ствола. Я слышал, как его копыта шуршат по грязи, как оно шумно втягивает носом воздух. В тишине леса раздавался влажный, хриплый звук его дыхания.

Оно остановилось прямо перед дуплом.

Я замер, ожидая, что сейчас длинная лапа потянется внутрь и вытащит меня наружу.

Но вместо этого существо заговорило.

Оно произносило человеческие слова. Но голос был чужим, неестественным — словно несколько голосов накладывались друг на друга, звуча хриплым, украденным эхом.

— Он кормит корни сломленными, — произнесла тварь. Голос вибрировал сквозь древесину. — Он роет дупла, оставляет мясо земле, а свои грехи прячет в моей коже.

Я не отнимал рук от лица. Глаза щипало от слез. Я слушал, как монстр говорит сам с собой.

— Он велит путникам не трогать черную кору, — продолжало существо, и его голос сочился лютой ненавистью. — Он знает правило. Знает, что если кора заплачет, я обязан защищать рощу и карать тех, кто пролил сок. Он использует мою ярость, чтобы охранять свои могилы. Делает меня убийцей любопытных.

Тварь злобно заскребла копытами по земле.

— Я не могу покинуть тени, — прошептала она. — Не могу прийти к его деревянному дому. На нем резные кости, обереги на груди. Мертвые не могут коснуться его. Я не вижу его. Он в безопасности от моих зубов, пока забивает мои деревья своей гнилью.

Я сидел в темноте. Сидеть в дереве вечно я не мог. У меня не было ни еды, ни воды, а мои друзья были либо мертвы, либо затерялись в чаще. Попробую побежать — слепая тварь услышит и прикончит меня.

Оставался только один путь.

Я медленно убрал руки от лица и глубоко вдохнул.

— Я могу его остановить, — сказал я вслух.

Существо тут же замерло. Тишина вернулась.

Я осторожно пополз вперед. Высунув голову и плечи из дупла, я поднялся на ноги прямо в грязь, держа пустые руки поднятыми над головой.

Тварь стояла прямо передо мной. Она возвышалась надо мной, ее слепой лик был слегка наклонен, ловя каждое мое движение.

— Я нашел череп, — сказал я. Голос дрожал, но я старался говорить твердо. — Нашел его нож. Я знаю, что рейнджер делает с вами. Знаю, что он использует вас, чтобы скрывать свои убийства.

Существо не шевелилось. Лишь мерно дышало.

— Если ты убьешь меня, его тайна останется нераскрытой, — продолжил я. — Он продолжит приносить сюда тела и калечить твои деревья. Но если ты отпустишь меня, я заберу улики. Я отнесу их тем, кто сможет его арестовать. Мы предадим его суду, и он больше никогда не закопает ни одного трупа в твоей роще.

Тварь сделала шаг ближе. Огромные рога заслонили лунный свет.

Она наклонила голову так близко, что лицо оказало в считаных сантиметрах от моего. Я почувствовал запах сырой земли из ее пасти.

И тут она медленно открыла рот.

Вертикальная щель разошлась, челюсть с хрустом выскочила из суставов, раскрываясь неестественно широко. Горло превратилось в темную, огромную пещеру.

Заглянув внутрь, я увидел их.

Лица мертвецов.

Бледные, полупрозрачные человеческие лица были буквально вживлены в темные ткани ее глотки.

Эти лица открыли рты и заговорили со мной в один голос, и этот хор отозвался прямо у меня в голове:

— Зеленый человек ведет учет, — шептали они. — У него есть книга с именами. Он хранит кольца с наших пальцев и пластиковые карточки с нашими лицами.

— Где? — спросил я. — Где он их прячет?

— В своем деревянном доме, — ответили мертвецы. — Под полом. Третья половица от железной печи. Она шатается. Шкатулка из металла. Забери книгу. Забери кольца. Покажи миру его грехи.

Тварь захлопнула пасть. Вертикальная щель сомкнулась, спрятав лица во тьме.

Она отступила на шаг, развернулась и медленно побрела прочь от раненого дерева, растворяясь под темным пологом леса. Она отпускала меня. Сделка была заключена.

Я упал на колени. Залез руками в дупло, нащупал ржавый нож и расколотый череп. Расстегнув рюкзак, я аккуратно уложил обе вещи внутрь.

Потом поднялся и пошел сквозь чащу. Ступал осторожно, мягко перекатываясь с пятки на носок.

Часа через два я наткнулся на своих друзей. Они прятались в глубоком скалистом овраге у ручья. Сидели тише воды, ниже травы — именно поэтому тварь их не нашла. Перепуганные, дрожащие от холода, но целые и невредимые.

Я сказал, что уходить нужно немедленно. Объяснять суть сделки не стал. Просто соврал, что чудовище ушло, и нам пора возвращаться к машине.

Мы шли через лес всю ночь. Ориентировались по лунному свету и компасу в телефоне. К началу тропы вышли аккурат к рассвету. Бревенчатая сторожка рейнджера была темной и пустой.

Забросив вещи в багажник, мы рванули прочь из заповедника так быстро, как только позволяла разбитая грунтовка.

До ближайшего городка добрались примерно через час. Тихий захолустный городишко в одну улицу. Я припарковался прямо перед местным полицейским участком.

— Я сейчас вернусь, — бросил я друзьям, забирая рюкзак со своего сиденья. — У меня есть улики по делу об убийствах. Я расскажу им всё.

Я поднялся по бетонным ступеням к стеклянным двойным дверям участка.

Взялся за ручку — и замер.

Через стекло мне отлично просматривался весь вестибюль.

Внутри стоял тот самый рейнджер. На нем была все та же безупречная зеленая форма, в руке — чашка с кофе. Он громко, раскатисто хохотал.

А вокруг дежурной стойки сидели местный шериф и трое его помощников. Все они пили кофе, улыбались и травили анекдоты вместе с рейнджером.

Я присмотрелся.

На шее у рейнджера, на кожаном шнурке, висел маленький резной кусочек белой кости. Тот самый оберег. Защита от твари и мертвецов.

Я перевел взгляд на шерифа. У него на шее красовался точно такой же амулет.

Я посмотрел на троих помощников. У каждого из них поверх форменной рубашки лежал точно такой же резной костяной оберег.

Кровь застыла у меня в жилах. Я медленно отступил от стеклянной двери, развернулся, сбежал по ступенькам и запрыгнул обратно в машину.

— Гони, — приказал я старшему другу, который сидел за рулем. — Просто увози нас из этого города. Прямо сейчас.

Мы едем без остановки уже часа два. Сейчас припарковались у придорожного кафе возле автомагистрали.

Рюкзак лежит у меня на коленях. Внутри — череп и ржавый нож. Я точно знаю, где в доме рейнджера спрятаны книга учета и трофеи — под третьей половицей у железной печи. Все улики там, их нужно просто забрать.

Но я не могу пойти с этим к местным копам. Стоит мне войти в тот участок, они увидят череп, увидят нож и тут же закроют меня. Или, что еще хуже, просто вывезут обратно к черным деревьям и сами закончат дело.

Слепая тварь свое слово сдержала, теперь черед за мной.

Пожалуйста, если это читает кто-то, у кого есть реальные полномочия помочь, — скажите, что мне делать дальше?

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Это перевод истории с Reddit

Сегодня годовщина смерти Микки, и у меня больше нет сил держать всё это в себе. Мне нужно облегчить душу. Рассказать не только о том, что случилось той ночью, но и вообще обо всём: о каждой ошибке, в которой я так и не признался, о каждом горьком провале. В конце концов, именно поэтому оно меня и терзает. Тварь в небе чует мою вину. Каждую ночь она здесь: парит за окном спальни или кружит в темноте над верхушками деревьев, требуя, чтобы я наконец признал, каким бездушным дерьмом я оказался. Что ж, вот он я. Я готов во всём сознаться.

Сразу после школы я забил на колледж и устроился ночным сторожем. Платили гроши, родители мной, мягко говоря, не гордились, зато работа была спокойная, а больше меня ничего не волновало. Проблем у нас никогда не возникало. Какому нормальному человеку придёт в голову вставать среди ночи из тёплой постели, чтобы залезть на шинный завод?

Вводил меня в курс дела Микки — плотный ирландец лет на десять старше меня. Поразительно, как мало мы знали друг о друге, учитывая, сколько времени проводили вместе. Разговорчивостью он не отличался. Если бы он не вернулся из медового месяца багровым, как варёный рак, я бы, наверное, и о свадьбе его не узнал. Честно говоря, меня такая дистанция полностью устраивала. Микки был парнем простым и ничего от меня не требовал. А нет требований — нет и давления. Видит бог, в стрессовых ситуациях я работать не умею.

И наша последняя совместная смена не стала исключением.

Время перевалило за полночь. Мы делали обход, лениво шагая по полутёмной парковке. Микки отстал на пару шагов, уплетая за обе щеки огромный сэндвич с заправки. В соснах вокруг завода стрекотали цикады. Вдруг раздался странный щелчок. Мутный луч его фонарика застыл на асфальте. Лишь через пару секунд до меня дошло, что что-то не так.

Я обернулся.

Микки шатался, судорожно скреб пальцами шею и грудь. Лицо у него стало белее луны, а губы посинели каким-то кошмарным, грязно-серым цветом. Недоеденный сэндвич валялся у ног. Он подавился. Я сразу понял, в чём дело, ведь нас учили, что делать в таких случаях: подойти сзади, обхватить руками за живот и резко надавить под дых. Но стоило мне сделать шаг, как по коже разлился знакомый липкий ужас, а в голове будто включили белый шум.

В душу закрались сомнения.

А я точно помню, как надо? А вдруг я сделаю хуже? Давить нужно на себя и вверх или просто на себя? Все ли шаги я вспомнил? Может, сначала надо было залезть ему в рот и попытаться вытащить кусок? И пока эти идиотские вопросы парализовали мою волю, я просто стоял и смотрел, как человек умирает. От страха его лицо превратилось в жуткую маску. Выпученные глаза. Глубокие складки. Тихий, искажённый судорогой ужас.

Жизнь ушла из него.

Тело глухо, с каким-то костным хрустом рухнуло на асфальт.

Я не шевелился.

Не скажу, сколько именно прошло времени. Но точно больше, чем требовалось, чтобы его спасти. Это я знаю наверняка.

В конце концов включился автопилот. Ноги сами понесли меня к заводу. Когда рассудок наконец вернулся, я уже стоял в комнате отдыха и набирал 112 на старом дисковом телефоне. Диспетчер сказал, что нам повезло: как раз в этот момент мимо нашей глухомани проезжала скорая. Направляясь обратно на улицу, я пытался убедить себя, что всё обойдётся. На заводе были только мы с Микки. Камеры не могли заснять его смерть — мы отошли слишком далеко от здания. Я могу наплести им всё что угодно. Никто не узнает, как сильно я облажался.

На горизонте замигали красные маячки. Облегчение так вскружило мне голову, что я чуть не перешагнул через труп и затормозил в самый последний момент. Тут я и заметил: на его запястье что-то блеснуло в свете приближающихся фар. Я наклонился. Это был серебристый браслет каких-то дешёвых часов. Вокруг валялись мелкие осколки стекла — циферблат раздавило между рукой и асфальтом, когда он упал. Я прислушался. Сирена выла уже ближе, но тиканья слышно не было.

— Нет, нет, нет… — прошептал я, лихорадочно поворачивая его руку. Разбитые часы застыли на 00:31. Время смерти Микки, запечатлённое навсегда. Я посмотрел на свои часы.

Сердце ушло в пятки.

01:22.

Я прямо-таки наяву услышал вопрос полицейского: «Какая сволочь ждёт целых пятьдесят минут, прежде чем вызвать скорую?»

Вой сирен становился всё громче. Проблесковые маячки были уже совсем рядом. Сработал инстинкт самосохранения.

Я сорвал часы с его руки и засунул в карман.

Скорая затормозила с диким визгом. Медики выскочили из машины, на ходу расспрашивая, что случилось, и пытаясь реанимировать уже давно остывшего Микки. Я сыграл свою роль безупречно. Сказал, что он подавился, а я сделал всё, что было в моих силах. Тело переложили на носилки, закатили в машину и уехали.

Через пару секунд я уже бежал к своей машине.

Я опустил стёкла и выжал газ до упора. Ветер врывался в салон, ледяной воздух обжигал лицо, заставляя мозг работать. Я взвешивал варианты. Можно зарыть часы в землю, можно оставить себе или выкинуть на какой-нибудь бескрайней свалке Миссури. Но в итоге я чётко понял, где им самое место.

Они должны были лежать на дне водохранилища, которое мой дед вырыл за своим особняком — там, где покоился весь остальной сломанный хлам.

Я не был там много лет. Припарковался у канавы. От грунтовой дороги к заколоченному поместью вела единственная асфальтированная дорожка. От этого полуразрушенного строения словно исходила какая-то болезненная энергия — пока я шёл по краю участка, пробираясь сквозь заросли сосен и белых дубов, у меня начала зарождаться мигрень. Наконец я вышел к поляне, и затхлый запах гниющих водорослей подсказал, что я на месте. Я закурил и жадно затянулся густым дымом, пытаясь заглушить старый страх, снова заворочавшийся в груди.

В нашей семье я всегда был паршивой овцой. Недоноском. Мой старший брат — лауреат Нобелевской премии. Сестра-близнец — участница Олимпийских игр. Родители — успешные адвокаты, а дед получил «Пурпурное сердце» во Вьетнаме. И тут я… просто я. Не дурак, но вечно витающий в облаках. Не слабый, но невероятно неуклюжий. И тревожный. Господи, в детстве я боялся вообще всего. Сложите всё это вместе, и диагноз станет ясен: бракованный. Родители решили, что если кто и сможет меня починить, так это дед — патриарх семейства, эталон совершенства, человек, который сколотил наше состояние с нуля. Почти каждое лето я проводил у него. Это был сущий ад. Но знаете, что самое жуткое?

Я кожей чувствую, как те годы меня покалечили, но самих деталей почти не помню.

Были какие-то физические тренировки. Упражнения на логику. Молитвы. Пешие марш-броски, которые, казалось, длились неделями. Но конкретики — ноль. Воспоминания превратились в какую-то мутную, вязкую кашу. Отчётливо я помню только обряды наказания. Видите ли, если я совершал «ошибку» (критерии которой дед выдумывал на ходу), после захода солнца меня вели к водохранилищу. Он давал мне в руки вещь, которую я любил. Игрушку. Что-то из одежды. Фотографию в рамке. А потом приказывал искупить вину.

«Каждая ошибка — это долг, Лукас. Долг перед самим собой и перед милосердным сердцем вселенной. Пора платить. Испорченное подношение, чтобы уравновесить то, что ты испортил сегодня».

Я ломал игрушку. Рвал одежду. Крушил рамку голой пяткой. Потом бросал это в воду и смотрел, как тонет частичка меня. А дед в это время стоял на коленях, тряс сцепленными руками, обращёнными к небу, и неистово просил у кого-то прощения. Я всегда думал, что он молится Богу: между яростными тирадами на вьетнамском он раз за разом повторял по-английски два слова: «no hell» — «нет ада». Он очень строго следил за тем, что именно летит в воду, но ещё строже — за тем, чтобы мои сломанные вещи оставались на дне. Однажды ночью дед поймал меня, когда я пытался выудить обломки своей любимой фигурки с помощью лески. Он не стал подбирать выражения:

«Если ты ещё хоть раз осквернишь эти священные воды, я убью тебя, щенок. Или сделаю кое-что похуже». Поскольку я и так рос дёрганым, лучше от этого я учиться не стал — только сделался ещё более пугливым, импульсивным и забитым. Так что не скажу, будто я сильно расстроился, когда старый хрыч подох — утонул в собственном хреновом водохранилище. Скатертью дорожка, ублюдок.

Я сделал последнюю затяжку, достал из кармана разбитые часы и швырнул их вместе с бычком в воду. Они ушли на дно с глухим плеском. Я ждал облегчения. Как бы ни пугали меня в детстве эти наказания, я помнил, что, когда сломанные вещи скрывались под водой, по телу разливалось приятное тепло. Но той ночью никакого тепла не было. Вместо этого вдоль позвоночника пробежал странный, тревожный холодок.

И тут из-за спины донеслось:

— Что ты забыл на моей земле и какого чёрта ты туда только что бросил?

Я резко развернулся. На краю поляны стоял мужчина. В лунном свете хищно поблёскивал оружейный ствол.

— Простите ради бога… Я раньше здесь жил… ну, точнее, не я, моя семья… я-я думал, дом заброшен, не думал, что нарушаю границу…

— Знаешь что? Ментам расскажешь.

— Что?! Нет, пожалуйста, я сейчас уйду, мне пора, умоляю… — я продолжал заикаться и мямлить, но понял, что мужик меня уже не слушает.

Я до сих пор не знаю, что на меня нашло. Мысль о том, что мой обман раскроется, что придётся объяснять, зачем я вообще украл часы Микки, превратила меня в дикого зверя. Рассудок отключился. Всё произошло само собой.

В лесу тихо хрустнула ветка.

Он оглянулся через плечо.

Я схватил с земли увесистый камень и рванул через поляну.

Мужчина резко повернулся ко мне. Раздался щелчок. Я зажмурился, но выстрела не последовало. Заклинило. Я прибавил ходу. Поляну заполнили частые, испуганные щелчки бойка.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Я был уже в шаге от него. Луну закрыло облако. Поляна погрузилась во тьму. Я так и не разглядел его лица, и, пожалуй, слава богу.

Он попытался что-то сказать.

Я замахнулся камнем над головой

и обрушил его вниз.

— — — — —

В девяностые годы испариться было куда проще.

Особого ума не требовалось. Я просто ехал, пока пейзаж за окном не изменился. Старался не высовываться и судорожно следил за новостями, ожидая, что меня объявят в федеральный розыск. Но ничего подобного не случилось. По крайней мере, насколько я мог судить — отслеживать такое было непросто. Я даже не знал имени того, кого убил; знал только, где обнаружат тело. Но чем больше я об этом думал, тем яснее понимал: того бедолагу могут вообще никогда не найти. Вокруг дедовского поместья люди отродясь не ходили.

На следующую ночь после смерти Микки я держал путь в Омаху. Планировал ехать до утра, но из-за сильного снегопада пришлось остановиться. Одноэтажный мотель на пять номеров, где я заночевал, запомнился мне своей запредельной паршивостью.

Я с трудом провернул ржавый ключ в замке и толкнул дверь. Стоило включить тусклые лампы, как по щелям брызнула целая армия тараканов. Потрёпанный коричневый ковролин из-за обилия пятен напоминал леопардовую шкуру, а из ванной несло вековой, въевшейся вонью нечистот — такой удушливый, плотный смрад может появиться только после десятилетий абсолютного, намеренного запустения. Впрочем, какая разница. Даже если бы я остановился в самом роскошном пятизвёздочном отеле и укутался в персидский шёлк, уснуть бы мне всё равно не удалось.

Всё началось в начале второго ночи.

В комнате стояла гробовая тишина. Я лежал поверх засаленного покрывала, уставившись в потолок и прокручивая в голове список своих грехов, когда меня наконец начало клонить в сон. Я стал проваливаться в небытие. Почти заснул.

И тут глаза сами распахнулись от какого-то движения.

По стене тихо скользили странные тени.

Я резко сел и протёр глаза, но морок не исчез. Тёмные сгустки то раздувались, то сжимались на стене в плавном движении, будто я смотрел на лавовую лампу с антрацитовой плазмой. Я проследил за тем, откуда они падали: источник был за большим окном, выходящим на улицу.

Разум говорил, что нельзя отодвигать жалюзи и смотреть. Я знал это со стопроцентной уверенностью. Но ещё я знал, как спасать подавившихся, и знал, что убийство — смертный грех, так какой теперь толк от моих знаний?

Я на цыпочках пересёк комнату, приблизился к окну и заглянул в щель между пластинами.

Маленькая парковка была укрыта ровным слоем нетронутого снега. На дороге — ни души. Лёгкий ветерок гонял белую позёмку, но замершие вокруг мотеля голые деревья стояли неподвижно. Мир казался вымершим.

И тут я её увидел.

Сначала я принял это за тучу, но она шла слишком низко и двигалась неестественно быстро, отбрасывая тени в лунном свете. В этой фигуре не было никакой логики. Размером больше внедорожника, но тонкая, как лента, она извивалась в воздухе, словно угорь. Я прижался лицом к холодному стеклу, заворожённый этим зрелищем. Нечто чужеродное, дикое и по-своему даже красивое. Вдруг всё изменилось. Тварь больше не плыла мимо. Она начала расширяться, натягиваясь, как полиэтиленовая плёнка. Но я ошибся. И когда до меня дошло, что она делает на самом деле, я отпрянул от окна, чувствуя, как сердце бешено колотится у самого горла.

Она не расширялась.

Она приближалась.

Я пролетел мимо кровати и бросился в узкий коридорчик, ведущий к ванной. Тени сгустились. Я забился в тесную щель между шкафом и сломанным мини-баром. Задыхаясь от ужаса, я осторожно выглянул из укрытия. Видно было плохо: комнату затопила непроглядная тьмуща, словно при затмении.

Эта тварь застыла прямо за окном.

Тишину прорезало глухое щёлканье. Едва различимое, но лихорадочное, пульсирующее безумной энергией: звук напоминал нечто среднее между стуком шариков в пинболе и скрежетом крысиных зубов. Противный. Нечеловеческий. Непрекращающийся.

Оно отступило только с первыми лучами солнца.

Я схватил свои скромные пожитки и съехал, но в Омаху уже не поехал. Плана не было. Конечной точки — тоже. Я просто гнал куда глаза глядят. К закату я докатился до гостиницы в Де-Мойне, в двухстах милях от прежнего места. Ночь выдалась тихой. Небо было чистым. Я думал, что оторвался.

Но около четырёх утра, стоило мне задремать, я услышал его.

Этот скрежет.

В окно я смотреть не стал. Не в тот раз.

С тех пор каждый день превратился в день сурка.

Полгода я провёл в бегах от того, что шло за мной по пятам. Выезжал на рассвете, летел по шоссе, одержимый одной мыслью — убраться как можно дальше от этой тени. Чем большее расстояние я покрывал, тем дольше она меня догоняла, но сколько бы миль я ни наматывал, не было ни одной ночи, чтобы я не услышал этот стук. Долго так продолжаться не могло. Я почти не спал. Деньги таяли.

А потом, в одну из ночей, случилось непоправимое.

Машина заглохла.

Я застрял на глухом участке дороги, в милях от ближайшего города, а солнце уже садилось. Пытаясь спасти остатки рассудка, я в панике заклеил все окна газетами и обертками от фастфуда, баррикадируясь от неизбежного.

В начале первого ночи оно пришло.

Сперва на лобовом стекле появилось крошечное чёрное пятнышко, но оно беззвучно росло, ширилось, и к тому времени, как оно зависло в дюйме над крышей, это пятнышко превратилось в исполинскую зловещую тень, погрузившую меня в голодную тьму. Я сжался в клубок и зажал уши руками, но всё было без толку. От этого стрекота нельзя было спрятаться, и чем дольше я слушал, тем отчетливее мне казалось, что в этом хаосе звуков прячутся слова. Звук был смазанным, но напоминал одно и то же повторяющееся имя.

Ноэль.

«Неужели его так звали? — подумал я. — Неужели человека, которого я забил камнем, звали Ноэль?» Это бы всё объяснило. От полиции я сбежал, спору нет, но разве можно сбежать от высшего суда? Наверное, эту тварь послал Бог, чтобы карать меня. Наверное, это мое наказание. Наверное, я это заслужил.

Я понимал, что могу просто выйти наружу и встретить судьбу лицом к лицу. Я был близок к этому.

Но так и не вышел.

На следующее утро я кое-как вылез из машины и поплёлся по дороге. К моменту, когда я добрался до Портленда, от меня осталась одна тень: тело ломило, нервы были на пределе, мне до смерти хотелось где-нибудь упасть. Я зашёл в первое попавшееся место — аляповатый, невзрачный хостел под вывеской:

«Худу и хостел у Хани»

Это было лучшее решение в моей жизни.

Внутри пахло скорее аптекарской лавкой, чем гостиницей. Из пыльных горшков свисали яркие растения, стены были увешаны черепами животных и ловцами снов. Пробравшись сквозь лабиринт узких стеллажей к стойке регистрации, я увидел стройную женщину с карамельными глазами, которая гадала кроссворд в потрёпанном журнале. Я попытался что-то сказать, но она шикнула на меня, повернулась и начала рыться в шкафчике. Сил спорить не было, и я просто ждал. Через минуту она пододвинула ко мне ключ и флакон с прозрачной жидкостью.

— Выпей. С деньгами разберёмся, когда выспишься. Третий номер.

Я проспал шестнадцать часов подряд. Блаженный, глубокий сон без сновидений. Утром я рассыпался в благодарностях перед женщиной, которая вскоре стала моей женой.

Хани оказалась настоящей спасительницей, хотя в её снадобье не было никакой магии — обычное снотворное. Мелатонин, корень валерианы и капля дешёвой водки для крепости. Сон вернул меня к жизни, но не исправил всё остальное. Я по-прежнему видел её. Эту тварь. Она парила надо мной, кралась по ночному небу, сливаясь с облаками. Она никуда не делась. Я не понимал, почему она стала держать дистанцию, но особо над этим не задумывался.

Шло время.

Я ничего не рассказывал жене, пока у нас не родился сын.

Перед лицом отцовства я решил открыться Хани. Рассказал про смерть Микки и про то, что мог его спасти. Про свою холодную семью и странного, деспотичного деда. Рассказал даже про чертовщину в небе, хотя и попытался смягчить краски, чтобы не показаться совсем сумасшедшим.

Я рассказал ей обо всём, кроме Ноэля.

Про убитого мужика я признаться так и не смог.

Надо отдать ей должное, Хани не стала меня осуждать, хотя и прощения не даровала. Она лишь тихо произнесла:

— Самый страшный ад — тот, что мы выкапываем себе сами, Лукас.

На долгое время всё затихло. Я похоронил остатки вины и стыда поглубже, чтобы полностью посвятить себя семье. И это помогало, пока пару лет назад всё снова не полетело к чертям. Когда сыну исполнилось девятнадцать — столько же, сколько было мне, когда умер Микки, — что-то изменилось.

Меня ни с того ни с сего начало подбрасывать среди ночи.

Сперва это случалось редко. Раз в месяц, может, реже. Я внезапно просыпался и садился на кровати, будто меня силой выдернули из сна, как выдергивает человека вой пожарной тревоги. Но в комнате стояла тишина. Никакого щёлканья. Никаких теней за окном. Вообще ничего. Я стал пить двойную дозу фирменного снотворного Хани и пытался не обращать внимания. Но приступы учащались. Сначала раз в две недели. Потом каждую неделю. Каждые несколько дней. Каждую ночь. Я увеличил дозу втрое. Вчетверо. Подливал больше водки. Ничего не помогало.

И вот на прошлой неделе это случилось снова.

Я опять резко сел в постели, но на этот раз в комнате не было тихо. В уши вливался едва слышный звук. Похожий на то самое щёлканье, но не хаотичный. Он был чётким, размеренным, ритмичным. Я закрыл глаза и прислушался.

Липкий ужас медленно пополз по телу.

Звук шёл не из окна.

Он раздавался прямо рядом со мной.

Я открыл глаза и повернулся к Хани. Она безмятежно спала. Я наклонился ближе.

Ещё ближе.

Пока не прижался ухом к её шее, и тут я почувствовал это кожей.

Под её плотью было что-то твёрдое. Не кость. Не хрящ. Что-то слишком широкое, плоское, а в такой близости звук уже невозможно было перепутать.

Это было не щёлканье.

Это было тиканье.

Как у часов.

Я поднял голову и посмотрел на неё.

Веки Хани были плотно сомкнуты, но, к моему ужасу, сквозь тонкую полупрозрачную кожу пробивалось тусклое, жемчужное свечение её глаз. Они были направлены прямо на меня.

Они смотрели на меня. Они судили меня.

Той же ночью я бросил семью. Сел в машину и поехал на юг. А в небе надо мной летела тварь.

— — — — —

Найти вдову Микки оказалось на удивление просто.

Она жила в одноэтажном домике на окраине моего родного городка. Участок зарос бурьяном. Повсюду валялся заброшенный рождественский декор: пластиковые эльфы и путаница гирлянд виднелись из высокой травы. В крыше зияли дыры, заметные прямо с тротуара. Я глубоко вздохнул и пошёл к двери, стараясь отогнать мысль о том, что вся эта разруха — прямое следствие моей трусости тридцать лет назад.

Занозив пальцы о старую деревянную обшивку, я постучал. Дверь открыла полная женщина с седым хвостом и следами красной помады на передних зубах.

Без лишних вступлений я спросил, вдова ли она Микки.

Она кивнула.

Пока я ехал сюда, у меня было полно времени, чтобы составить короткое, полное раскаяния признание. Но в тот момент все заготовки вылетели из головы.

Я буквально ворвался к ней в дом и начал говорить. Выложил всё как на духу.

Что работал вместе с её мужем. Что был там в ночь, когда он подавился. Что мог спасти ему жизнь. Что сбежал из города в ту же ночь и больше не возвращался. И что мне так чертовски, невыносимо жаль.

Когда я закончил, я замер в ожидании ответа. Я ждал криков, ярости, побоев. Но на её лице отразилось лишь полное недоумение.

— Так ты ничего не знаешь?

Я уставился на неё.

— Микки делали вскрытие… В общем, у него был обширный инфаркт. Коронер сказал, что его никто бы не спас, даже если бы врачи стояли рядом.

В глазах поплыло. К горлу подступила тошнота.

Вся эта вина, стыд, бесконечный, сжирающий изнутри страх. Всё это было зря. Я убил того человека ни за что.

— — — — —

Я кручу баранку и не могу перестать думать о словах, которые Хани сказала мне много лет назад.

Самый страшный ад — тот, что мы выкапываем себе сами…

Знаете, о чём я думаю? О том, что мой дед выкопал собственными руками.

О водохранилище. О стоячей воде. О сломанных вещах. Об обрядах наказания. О старике, который стоял на коленях, бормотал непонятные вьетнамские молитвы и без конца повторял два слова по-английски…

И тут меня озарило.

Если я не мог спасти Микки, значит, я не совершал ошибки. Если я не совершал ошибки, мне не следовало бросать его сломанные часы в воду.

Эта тварь в небе кричала вовсе не «Ноэль». Она повторяла дедовское «No Hell» — «Нет ада».

Думаю, это он.

Сейчас я еду к дедовскому поместью. Надеюсь успеть до захода солнца. Всё началось с тех разбитых часов. Если я достану их со дна, возможно, всё прекратится. Возможно, я наконец стану свободен.

Или, что куда более вероятно, всё станет в тысячу раз хуже. Ну и пусть. Если уж на то пошло, я это заслужил, правда?

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit