Серия « Исторя, Истории, Исторы Жторй Сому»

— Накажи моих врагов, — велел шейх.

Нечто усмехнулось. Развернулось. И перестало слушаться.

Посему говорят старики: у Попобавы нет одного облика. Но кто видел его, рассказывают одно: глаз у него один, но видит он всё, что творится под одеялом. Крылья сложены за спиной, но когда он их расправляет — гаснет луна. А между ног у него член, чёрный и тяжёлый, как корень мангрового дерева, уходящего в болото. И размером тот член с руку мужчины от локтя до кончиков пальцев. И это не хвастовство, не срамные байки — это знание, за которое платят стыдом.

Попобава не стучится в дверь. Он является тогда, когда человек спит один.

Сначала — звук. Когти скребут по оцинкованному листу. Медленно. Нарочито. Словно кто-то водит ногтем по живому нерву. Человек просыпается, но не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Веки открыты, но тело — как камень. Это называется джинн давит.

И тут же — запах. Серный. Гнилостный. Так пахнет могила, открытая после дождя.

А потом Попобава уже внутри. Он не проходит через дверь, он просто оказывается в комнате.

Не тратит он времени на слова. Взбирается на мужчину, сильного или слабого — всё равно. Грудью прижимается к спине, если жертва лежит на животе. Когтями впивается в бока. И входит в мужчину сзади, как самец входит в самку, но без любви, без стона, без имени Божьего на устах.

В миг этот мужчина чувствует боль, от которой слепнут глаза, но крик не выходит из горла — джинн держит голосовые связки. И длится это не мгновение. Длится это ровно столько, сколько нужно Попобаве.

Женщин он тоже может тронуть. Но наказывают за то, что женщина промолчала, джинны реже. А вот мужчина… мужчина для Попобавы — любимая игрушка. Потому что стыд мужчины острее ножа.

Когда Попобава заканчивает, он подносит свой один глаз к самому лицу жертвы. И на языке суахили — но с гортанным призвуком, которого нет в человеческой речи, — он говорит:

— Ты видел меня. Я сделал с тобой то, что сделал. На рассвете встань и пойди к соседу. Расскажи ему всё. Расскажи отцу. Расскажи жене. Расскажи на базаре первому встречному. Если расскажешь — я не вернусь. Если промолчишь — я приду завтра и буду делать это дольше. А на третью ночь я разорву тебя изнутри так, что твоя жена будет вытирать твою кровь с простыни до самого утра.

И после этих слов тело отпускает. Человек может дышать, кричать, бежать.

Многие молчат. Стыд — крепкая цепь. Но Попобава — крепче.

И тогда — на вторую ночь — насилие повторяется. И боль — сильнее. И требование рассказать звучит громче.

А на третью ночь … о третьей ночи не рассказывают. Потому что те, кто доживал до третьей ночи, больше никогда не могли жить с женщиной, не могли сидеть на твёрдом, не могли смотреть в глаза своим сыновьям. А некоторые умирали — не от ран, а от стыда, который забрался в кости.

Вот почему, когда хоть один мужчина в деревне сознаётся: «Попобава приходил ко мне», — в ту же ночь никто не спит в своих домах. Жители собираются на улице, садятся кругами, женщины разводят костры из мангровых дров, старики читают суру «Аль-Фалак» и суру «Ан-Нас». Кто-то вешает над дверью амулет из чешуи рыбы-пилы, кто-то зарывает под порогом разрезанную луковицу и соль.

Но каждый мужчина, сидящий у того костра, в глубине души знает: Попобава не боится амулетов. Он боится только одного — когда тайна перестаёт быть тайной.

Никто не знает, когда Попобава уйдёт с Занзибара. Старики говорят: он уйдёт тогда, когда мужчины перестанут бояться правды. Или тогда, когда перестанут её прятать. А пока — вот уже полвека — раз в несколько лет по островам пробегает шепот: «Он вернулся».

Тогда закрываются школы. Люди спят на улице. И каждый отец тихо говорит своему сыну:
— Если услышишь скрежет по крыше — не бойся. А если почувствуешь, что не можешь шевельнуться, и увидишь один глаз — знай: после этого ты должен встать и рассказать всем. Стыд убьёт тебя медленнее, чем молчание.

Вот как рассказывают о Попобаве на Пембе и Унгудже. А кто слушал — да помнит: в этом сказании нет ни одного слова лжи.

Если история Анны Иоанновны — это легенда, то случай с королевой Елизаветой II — это удивительный пример того, как миф о двойнике стал реальностью, но в самом что ни на есть практическом смысле. У королевы не было одного, а были целых два официальных дублера! И их существование — это не конспирология, а подтвержденный факт.

Зачем же монарху понадобилась «замена»? Ответ прост: плотный график. Каждое публичное мероприятие требует долгих репетиций, на которые у королевы не было времени. Для этого и нужны были дублерши — женщины, похожие на Елизавету II ростом, фигурой и цветом волос. Они помогали настраивать свет, камеры и отрабатывать детали церемоний .

Официальные двойники королевы

Самой известной стала Элла Слэк, работница BBC. Ее «карьера» началась случайно более 30 лет назад, когда потребовалось проверить, не будет ли солнце слепить королеву во время церемонии у мемориала Кенотаф. Все режиссеры-мужчины были высокого роста, а Элла, как и королева, имела рост 163 см и идеально подошла для этой задачи .

С тех пор она более 50 раз заменяла королеву на репетициях: ездила в королевской карете, плыла на лодке к Тауэру и участвовала в подготовке церемонии открытия Парламента . При этом Элла всегда подчеркивала, что она не точная копия лица, а «дублер тела» (body-double). Существовали и строгие правила: например, ей никогда не позволяли по-настоящему садиться на трон в Палате лордов — только стоять рядом . Самое удивительное, что за свою тридцатилетнюю службу Элла Слэк не взяла ни пенни, считая это честью .

Была и другая женщина — Мэри Рейнолдс, которая в 1988 году официально стала двойником королевы и оставалась им 34 года, до самой смерти Елизаветы II в 2022-м. В свои 89 лет она оставила эту должность .

Если заинтересовала тема, выпущу полный пост по данной живности)

Тут и обомлели все. Вроде и не живая, а сердце бьется — еле-еле, но слышно. Врачей позвали — те только руками разводят: иглы для уколов о каменную кожу ломаются. Милицию нарядили — те и близко подходить боялись .

Слух о наказанной грешнице по всему городу прокатился. Толпы народа к дому валили, конная милиция порядок охраняла. Дом тот на осадном положении был .

Священников пустили. Молились они, кропили святой водой, да только икона из рук Зоиных не вынималась. Пока не пришел один иеромонах, отец Серафим. Поглядел он на страдалицу, помолился и смог-таки икону из окаменевших рук взять. А после сказал: «Будет она так стоять до самой Пасхи» .

И правда, простояла Зоя сто двадцать восемь дней, не пивши, не евши .

А на Светлое Христово Воскресение ожила. Вскрикнула страшно, да так, что у караульных волосы дыбом встали: «Молитесь! Горит земля! Весь мир в грехах погибает!» .

После того пошла молва, что простил ее Господь. Но недолго она после воскресия жила — на третий день Пасхи и преставилась. А может, и не умерла, а ушла в монастырь свои грехи замаливать — тут уж рассказчики расходятся .

Так и запомнили ту историю: Зоино стояние — как пример того, что шутить со святынями не след, и наказание за гордыню приходит нежданно.

P.S: "Стояние Зои" — это яркий пример того, как фольклорный сюжет (известный в России еще с XIX века) наложился на реальную историю с массовым паломничеством к дому на улице Чкалова, породив одну из самых устойчивых и красивых быличек XX столетия.

Пока однажды в барном блоке не появился Чужак.

Он возник словно из другого измерения, одетый в одеяния невероятной красоты — струящиеся ткани, напоминавшие то ли северное сияние, то ли крылья экзотических птиц. Его речи были слаще самого старого мёда. Он вещал о невероятных приключениях за пределами стальных стен, о возрождённых городах и сияющих чудесах. Для работяг, чьи горизонты заканчивались стеной с очередью ростков, это стало новой, опьяняющей забавой. Неделя за неделей они приходили, чтобы слушать.

Но Джонатан оставался настороже. Его мир был прост и ясен: ты либо сеешь, либо жнёшь. Либо защищаешь свой дом, либо его теряешь. Он заметил, как с каждым вечером друзей в баре становится меньше. А однажды, краем затуманенного дымом глаза, он увидел, как Чужак, склонившись к старому фермеру Гарри, предложил уже не просто послушать, а увидеть его диковины. И вложил в ладонь Гарри небольшой, слабо пульсирующий синим светом кристаллик.

Тревога, острая и холодная, пронзила Джонатана. Он тяжёлой поступью двинулся через зал, чтобы разобраться, но сильный удар в затылок оборвал всё. Последнее, что успел запечатлеть его гаснущий взгляд, — единая, безликая улыбка, скользнувшая из-под капюшона Чужака.

Он очнулся от воя двигателей и плача. Лежал связанный в пыли на главной «улице» бункера. Его голова гудела, а перед глазами проплывал кошмар: караван зарешеченных клеток, запряжённых молчаливыми синими существами, увозил детей. Лиззи… Дейзи… Их испуганные лица мелькнули за прутьями и растворились в туннельной тьме.

А вокруг, на прежде знакомых улицах, слонялись они. Посиневшие, с кожей, отливающей мертвенным блеском, с пустыми глазами-лунками. Они были чудовищно сильны — он видел, как один без усилия поднял тракторную ось, — но в их чертах лишь отдалённо угадывались черты друзей, соседей, людей, с которыми он вчера ещё делил самогон.

Бункер-17 больше не был домом. Он стал склепом для живых, тюрьмой для душ, превращённых в тягловую силу. А сердце Джонатана Кроули, разорванное на части, теперь гнало по жилам лишь одну мысль, кристально ясную и беспощадную, как лезвие косы: найти Чужака, вернуть дочерей и снести этот проклятый синий рай до основания. Даже если это последнее, что он сделает в этой жизни.

— Двести пятьдесят маленьких или сто пятьдесят больших! — обрадовался он, будто предлагал конфет.

«Странно, — промелькнуло в голове, — так мало за цель». Я уже начал выкладывать на стойку потрёпанные банкноты местной валюты.

— Нет-нет, — поправил клерк, и его улыбка стала ещё шире, обнажая идеальные зубы. — Двести пятьдесят молочных или сто пятьдесят коренных. В искусстве важна фактура, а художница это ценит, как никто. Так что двести пятьдесят молочных зубов за аудиенцию — цена более чем приемлемая.

Всё встало на свои места. Мгновенная, леденящая душу ясность. Это не просто деревья в фойе. Вся эта вычурная мебель, эти абажуры, рамы для картин, изящные ручки дверей — всё это тщательно обработанные, очищенные и пущенные в дело человеческие останки. Эстетика, возведённая в абсолют из плоти и костей.

Но отступать поздно. Мне необходимо выведать у неё ту деталь, что связывает все эти бункеры воедино. Даже если платой станет часть моего собственного существа. Или память о беззубой улыбке какого-нибудь потерянного ребёнка.

Запись прервана. Иду на встречу.